Алия 1970‑х

Анна Исакова 30 июля 2014
Поделиться

«ЛИТВАКИЯ» И СИОНИЗМ

Считается, что алия 1970‑х описала себя сама в многочисленных автобиографиях и биографиях героев-сидельцев, выстрадавших в схватках с советской властью право не только на въезд в Израиль, но и на восхождение в Иерусалим, земной и небесный. Оспаривать это право — грех.

Страдания были велики, а героизм беспримерным. Нельзя оспорить и тот факт, что подвиги одиночек возбудили мировое общественное мнение и, несомненно, способствовали возникновению бреши в железном занавесе. Остается вопрос: только ли они и насколько именно они определили массовый характер алии 1970‑х? В нескольких статьях по этому вопросу, опубликованных в 1970‑х годах в иерусалимских журналах «Сион» и «22», некоторые из этих героев признаются иносказательно, но честно, говоря о себе: «Узок круг этих революционеров. Страшно далеки они от народа».

Своевременной релевантной статистики по данному вопросу не существует. С моей точки зрения, героизм борцов за выезд в Израиль (или вообще из СССР) вдохновлял и ободрял в основном тех, кто уже решил ехать и был готов воевать с властями за выезд. А вот эксцессы этой борьбы, заканчивавшиеся судами, сроками и лишениями, были скорее помехой активности масс, чем ее катализатором.

Борьба за выезд проходила в разных регионах СССР по-разному. И хотя создалось впечатление, что решения по этому вопросу принимались властями централизованно, отклонения на местах были значительными.

Учитывая эту особенность, не стану стремиться к глобальным выводам, а просто опишу то, чему была непосредственным свидетелем. Мой этнический анклав называется «литваки». Таково было издавна прозвище евреев — уроженцев Литвы. До второй мировой войны их было в Литве примерно 250 тыс. После войны не насчитывали и десятой части. Мы говорим не обо всех евреях, живших тогда в Литве, а только о литваках, значительно отличавшихся в своем миро­ощущении и традициях от евреев, приехавших в Литву после войны из других областей СССР. Эти две популяции существовали параллельно, но сепаратизм был неполным и в основном зависел от воли новых поселенцев. Если те настаивали на привезенных обычаях и вкусах, в местные компании их не звали.

Чем отличались литваки? В первую очередь тем, что в культурно-образовательном плане они были ориентированы на Европу, а не на Россию. Кроме того, литваки в подавляющем большинстве хотели оставаться евреями. Та или иная форма культурной автономии была присуща этой группе со времен призвавшего их в Литву князя Гедимина (ХIV век). Но в их памяти еще свежа была и невиданная в еврейском мире ситуация почти полной общинной автономии в довоенной Литве. Как, впрочем, и тот факт, что в войну литовцы активно участвовали наряду с нацистами в уничтожении евреев.

Религиозных ортодоксов в общине осталось после войны немного, но основные положения еврейской традиции знали все и в той или иной мере соблюдали. В довоенной Литве были школы и гимназии на идише, иврите, немецком, польском, литовском и русском языках. Но даже те, кто оканчивал немецкую или литовскую гимназию, знали идиш и имели представление об иврите. Многие успели побывать в Палестине до войны, почти у всех в Израиле жили родственники. Заявленных сионистов осталось немного, но в каждом семействе кто-нибудь мог рассказать об отрочестве, проведенном в одном из еврейских молодежных или спортивных клубов. В довоенной Литве действовали все ветви сионистского движения: одни слушали Жаботинского и Бегина, другие учились земледелию в социалистической «Ахшоре». И хотя после вой­ны все еврейские организации были распущены советской властью, на общинном уровне они продолжали существовать. Назовем эту самоорганизующуюся структуру «Литвакией».

Еврейские врачи «Литвакии» обязаны были лечить «своих» с особым тщанием, а неимущих «своих» — еще и бесплатно. Еврейский сирота не мог не найти приют в еврейской семье, и бедной литвачке по-прежнему собирали на приданое всем кагалом. Литвак не должен был остаться без работы и средств к существованию, а одинокая вдова могла не беспокоиться о пропитании. Работала вся эта социальная помощь на добровольных началах и основывалась на исторической общинной памяти, связывавшей узами родства или товарищества даже тех, кто предпочел бы об этих узах забыть. Приведу анекдот из собственной жизни: в ранней юности мне запретили встречаться с неким молодым человеком по той причине, что его бабушка не отдавала карточные долги. Бабушки этой давно не было в живых, как и ее противников, но общинная память продолжала взымать с потомка нравственный долг.

В Израиле я познакомилась с жизнью других этнических еврейских общин: грузинской, бухарской, кавказской, йеменской, иранской и пр. У каждой своя история и свои культурные навыки, но в плане ощущения «свой-чужой», как и в плане функцио­нирования социального механизма, между ними много общего. Общее это основано на алахической традиции и составляет квинтэссенцию именно еврейского мироощущения. Руководить извне такой сложившейся за поколения структурой невозможно. Этнический анклав не доверяет чужакам.

Принято думать, что национальное возбуждение, охватившее часть евреев СССР в конце 1960‑х годов, связано с эпидемией государственного антисемитизма и вдохновляющей победой Израиля в Шестидневной войне. Но к концу 1960‑х государственный антисемитизм в СССР как раз ослаб, тогда как победы ЦАХАЛа вряд ли могли подвигнуть тысячи евреев в разных уголках СССР нестись в ОВИРы (отделы виз и регистраций) с просьбами о выезде на ПМЖ в Израиль. Скорее, как раз хрущевская «оттепель» и брежневский детант позволили людям поверить в возможность благополучного исхода такого шага. Если это так, то в массе своей алия 1970‑х, во всяком случае в первую свою пятилетку, должна была состоять из людей, заведомо желавших по тем или иным причинам уехать в Израиль (или сбежать из СССР).

Уцелевшие литваки пытались эмигрировать на Запад с самого конца войны. Некогда дорогая их сердцу Литва стала нехорошим местом. Согласно семейному преданию, в 1946 году два автобуса с нелегальными эмигрантами попытались пересечь границу с Польшей. Один автобус задержали, другой прорвался. В нем была моя тетя, впоследствии обосновавшаяся в США. Затем струйка эмиграции стала почти незаметной, но к концу 1950‑х она превратилась в поток. Лицам польской национальности, а также тем, кто родился или жил в той части Литвы, которая была до очередного передела приписана к Польше, разрешили эмигрировать на родину.

Литва кишела такими поляками разных национальностей. Другим помогало фиктивное супружество. Уезжали родственники, друзья, знакомые, одноклассники. Семейное предание утверждает, что двум моим незамужним тетям фиктивный брак с поляком стоил по золотому николаевскому червонцу, и это было недорого. Обе вскоре оказались в Израиле. Я была слишком молода для фиктивного брака, а вскоре поток прервался. Но в 1969 году он возобновился, уже напрямую, в Израиль.

В конце 1969 года мы подали документы, и отказ не заставил себя ждать. В семье было четыре диплома, и мы не рассчитывали на скорый отъезд. Однако в Литве советскую власть не жаловали и те, кто ей служил. От этих чиновников, вполне сочувствовавших нашему желанию уехать, мы узнали, что разрешения дают в Москве и придется «повоевать». Первая партия евреев, уже писавшая письма из Израиля, добилась разрешений голодовкой на московском телеграфе. Так рекомендация «повоевать» получила вектор.

Группа литовских отказников на проводах Рут Гликман (в центре с сыном Даником на руках). Слева от нее — Тамара Ожехова. За ними (стоит) Анна Гроссман (Исакова). Рядом с ней (в профиль) Яков Файтельсон. Вильнюс. 1971

Группа литовских отказников на проводах Рут Гликман (в центре с сыном Даником на руках). Слева от нее — Тамара Ожехова. За ними (стоит) Анна Гроссман (Исакова). Рядом с ней (в профиль) Яков Файтельсон. Вильнюс. 1971

Решение это пришло само собой во время беседы трех молодых дам, вышедших с отказными бумажками в руках из приемной ОВИРа. Одну звали Тамара Ожехова. Она была успешным инженером и матерью двоих малышей. Вторую именовали Рут Гликман. По профессии она была экономистом, а ее муж Лева уже считался известным урологом. Третьей в компании новоявленных отказниц оказалась я. Мы втроем долго кружили по городу, пытаясь сообразить, как действовать дальше. Понятно было, что просто так ехать голодать на московский телеграф нелепо. Смысл голодовки заключался в том, чтобы о ней заговорили «голоса» (Би-би-си, «Свобода» или «Голос Израиля»). Тамара взялась узнать, как и через кого можно это обеспечить. И узнала. Канал связи имел имя, фамилию и московскую прописку. Звали его Виктор Польский, и он готов был принять нас для беседы.

Тут придется признать, что зачаточный механизм того, что власти раздули до состояния «сионистского подполья», существовал. В 1970–1971 годах в Москве он состоял примерно из десяти-пятнадцати взаимозаменяемых человек, которые знали, по каким телефонам нужно звонить за границу, чтобы на другом конце провода поверили сообщению и стали действовать. Взаимозаменяемыми эти люди были в том плане, что исчезни один из них, другой был готов выполнить ту же функцию. Исчезновение не обязательно означало арест. В ту, первую, встречу Польский повел нас к получившему разрешение Михаилу Занду. Только что отсидевший 15 суток и отголодавший вместе с Польским и Слепаком бородач готовился к отъезду в Израиль. С трудом отрываясь от своей, разделенной надвое библиотеки (это беру с собой, а это — как оставить?), он стал обучать нас правилам переписки на туалетной бумаге, сжиганию бумажных гармошек в пепельнице и прочим тайнам активного отказничества.

Мы с Тамарой переглянулись: «пошуметь» — одно, а уходить в детективное подполье — другое. Никто из взрослого и ответственного населения Литвакии в такие игры играть не станет. За время долгих бесед на свежем воздухе (мальчики в штатском за нами еще тогда не волочились) и консультаций с рассудительными юристами мы пришли к заключению: наше дело не воевать с советской властью, а заставить ее вышвырнуть нас вон, и как можно быстрее. То, чему пытался научить новобранцев Занд, вело в ином направлении. К счастью, Польский вовремя открыл «бардачок» в своей «Волге». Там — на виду и без всякой конспирации — лежали оригиналы коллективных обращений граждан еврейской национальности к мировой общественности. С подписями.

Виктор Польский. Начало 1970‑х

Виктор Польский. Начало 1970‑х

— Все это давно передано, а копии наверняка лежат в КГБ, — усмехнулся Витя. — И запомните: то, что они захотят найти при обыске, найдут в любом случае, есть оно там или нет.

«Литвакия» в массе своей была далека от философских проблем истинности и ошибочности советского строя, и ей не было дела до разногласий или соглашений между диссидентами и сионистами. Окажись мы замешанными в антисоветчине любого порядка, нас лишили бы репрезентативности, относительно которой мы тоже отнюдь не обольщались. Никто нас в начальники не назначал и слепо повиноваться не собирался. Претендовать можно было только на взаимное доверие, но кризис доверия мог возникнуть ежеминутно, и породил бы его слух. Как в случае с бесчестной бабушкой. А пока нам доверяли — подписывали протестные письма и присоединялись к акциям. Особый кредит доверия был у доктора Леона Гликмана. Возможно, из-за врожденной немногословности. «Литвакия» не любила болтливых. И чрезмерно активных тоже не любила.

Вскоре к нашей троице (а учитывая семейные связи — и дюжине) присо­единился Яша Файтельсон. Он учил иврит и любил намекнуть на свое отношение к одному из громких процессов. Все это ставили нам на вид. Мешало оно людям. Отпугивало. К счастью, вскоре выяснилось, что отношение Яши к процессу было не слишком явное. Кроме того, он был готов на время оставить учебник иврита дома. На этих условиях мы и кооптировали его незнамо во что. В сущности, опять-таки в личное доверие друг к другу. А вот телефоном Польского мы даже с ним поделиться тогда не могли. Нас об этом настоятельно попросили. И началась сионистская деятельность, хотя, признаюсь честно, тогда я имела о сионизме самое смутное представление.

Думаю, что многие в «Литвакии» разделяли мое отношение к Израилю. Катастрофа сделала свое дело. Мы все хотели жить под защитой своей армии и в собственном государстве. Желательно, не в кибуце. Не менее желательно — в благополучных районах благополучных городов. В то время такой взгляд на вещи сионизмом еще не назывался. Ни в Израиле, ни в мире. Что до советских властей — для них любой еврей заведомо был сионистом, а житель «Литвакии» и подав­но.

Продолжение

КОММЕНТАРИИ
Поделиться

Пятый пункт: МУС, коллаборанты, Раиси, Al Jazeera, Розенберги

Чем угрожает Израилю Международный уголовный суд? Как Испания, Норвегия и Ирландия поддержали террор? И какими преступлениям запомнится погибший президент Ирана? Глава департамента общественных связей ФЕОР и главный редактор журнала «Лехаим» Борух Горин представляет обзор событий недели.

Наследники позора

Функция МУС, Международного суда ООН и прочих подобных учреждений не в том, чтобы выяснять правду и добиваться правосудия, а в том, чтобы создавать иллюзию контроля над политикой и судьбой Израиля, в которую сам Израиль поверил бы. Это совершенная фикция, построенная на лжи. Это подлинное наследие колониализма, не способного отказаться от своих претензий на гегемонию на Ближнем Востоке. И это наследие европейского антисемитизма, не способного отказаться от идеи властвовать над евреями.

Commentary: Евреи — наперекор истории

Коммунизм — беспримерно страшная глава еврейской истории. С первых дней и на протяжении семидесяти с лишним лет своего существования Советский Союз неустанно вел безжалостную борьбу с еврейской душой. Коммунизм отрезал три поколения советских евреев от их религиозной жизни и наследия, рассчитывая тем самым лишить их еврейства. Вот чем примечательны сталинские расстрельные полигоны. Они словно объявляют: евреи — как все.