Согласно имеющимся уже сведениям, питтсбургский стрелок испытывал не только ненависть к евреям, но и своего рода насмешливое презрение к Трампу на том основании, что президент якобы был, по сути, еврейским агентом и еврейским угодником. Обвинять Трампа в преступлении, совершенном человеком, который так о нем думал, могут лишь люди, настолько захваченные ненавистью к Трампу, что они готовы обвинить его в чем угодно.

Начиная с президентской кампании Трампа в 2016 году, желчь антисемитизма разлилась в американском интернете. Неонацисты постят свастики и карикатуры в стилистике 1930‑х годов: зловеще ухмыляющиеся горбоносые раввины. Отрицатели Холокоста у всех на виду обсуждают «Протоколы сионских мудрецов». Еврейские журналисты и общественные деятели сделали себе новые аватарки: фото на абажуре или на куске мыла. Имя Джорджа Сороса используется уже не как тонкий намек для своих сторонников, а как сирена скорой помощи.

По мере того как Шарон Пульвер со своей камерой все глубже проникала в мир ортодоксальных женщин, она все больше узнавала о богатстве их сугубо женской жизни. Эти женщины, по словам Шарон, «берутся за свои гендерные роли и делают их неповторимыми. Они превращают их в дело, которым они могут гордиться». «Возникает чрезвычайно интересное и красивое столкновение между самовыражением и соблюдением правил, — говорит она, — а также поисками своего места в этом религиозном мире».

Открытый антисемитизм присутствует в программе левых партий по всей Европе, возникая с такой регулярностью, что он уже больше похож на опознавательный знак, чем на программу. Скажи, что ты ненавидишь Израиль, и все двери откроются перед тобой. Не требуйте от Корбина слишком многого — он не мог сменить тон на более примирительный, возглавив партию. Еще большей наглостью было бы требовать от него, чтобы с его уст слетело слово «Израиль». Оказавшись перед необходимостью говорить на эту тему в обществе, он отвернулся. Максимум, на что он способен, — это «Палестина».

Еврейке фрау Кодичек разрешили оставаться в квартирке на верхнем этаже ее собственного дома еще примерно год, после чего был издан приказ о депортации. Ее ждало мрачное и неопределенное будущее в польском гетто. Она бежала, бросив все свое имущество, включая единственную ценную картину, купленную ею за всю жизнь, — пейзаж Эгона Шиле.

Споры о Норейке и других коллаборационистах, которые сотрудничали с нацистами в противоборстве с Россией во время Второй мировой войны, затрагивают важнейшие моменты литовского национального нарратива, в котором Литва предстает жертвой России. Но этот нарратив полностью игнорирует ту роль, которую сыграли простые литовцы — многие из них считали евреев агентами коммунизма — в почти полном истреблении еврейского населения Литвы.

Про эту манеру говорить написано не очень много. Может быть, потому, что ее слишком трудно изучить. Исследовать ее — это как исследовать историю запаха. Важно, но слишком бестелесно, трудно задокументировать. Лингвисты написали несколько статей и провели кое‑какую работу, но историю пока никто не проследил; эта речь одновременно повсюду и нигде. А если что‑то нельзя измерить, то его как бы и не существует.

Халиуа не жалеет слов, говоря о значении убийства Халими: «Это нападение создает впечатление, что мы столкнулись с новым уровнем невероятного насилия, направленного и против Сары Халими, и против еврейской общины в целом, — считает она. — Это дело Сары Халими, и одновременно это дело всех французских евреев. Это симптом усиления антисемитизма в нынешнем французском арабо‑мусульманском обществе».

Фильм посвящен смертельному скачку одержимости, расовой ненависти, которая делает возможными преступления, обоснованные законом, узаконенные справедливостью, оправданные самозащитой. Эйхман — вовсе не интеллектуальное ничтожество, он прекрасно знал, что и почему делает. «Операция “Финал”» проникает за фасад его напускной пассивности на суде и выводит на свет совершенно человеческую энергию обычного зла, которое тогда, как и теперь, мотивировало официальные зверства и подводило под них теоретическую базу. 

«Вы знаете кого‑нибудь по фамилии Алуш?» — спросил раввин у Фитусси, назвав девичью фамилию своей матери. Старик на минуту задумался, а потом ответил: когда он в детстве жил в алжирском городе Беджая, у него были двоюродные братья с такой фамилией. «Во время Второй мировой войны на их дом упал снаряд, и все, кроме брата и сестры, Лулу и Жаклин, погибли». Раввин ушам своим не поверил. Его деда, Мордехая Алуша, по‑французски называли Лулу. Телефонный звонок матери подтвердил, что Луи Фитусси действительно их потерянный родственник.

Платье «Batsheva», возможно, не самый характерный наряд для ортодоксальной женщины — или для любой женщины вообще, но ясно, что интересы и ортодоксальный образ жизни Хей повлияли на ее стиль. Во время субботнего ужина с мужем и детьми Батшева выглядит совершенно естественно, но порой кажется, что она участвует в какой‑то сложной ролевой игре. Такая же напряженность и с платьями Хей, которые сочетают традиционную женственность с явной иронией. Похоже, они одновременно говорят: «Вы что, думаете, я не знаю, как это выглядит?» и «Ну и что вы будете с этим делать?»

«Его потрепанные нервы просто не могли справиться с нормальной жизнью, — рассказал Джон в интервью “Daily Mail”. — Его преследовала мысль о том, что пять лет просто вычеркнуты из жизни… Его потрясла нечеловеческая жестокость — ведь он не только стал ее свидетелем, но и сам принимал в ней участие во время боевых действий». Джон говорит, что по‑настоящему он узнал отца только после его смерти в 1993 году, когда нашел его записи, заставившие его начать исследование биографии Алека и испытаний, выпавших на его долю.