Ian Buruma
Stay Alive: Berlin, 1939–1945
[Остаться в живых: Берлин, 1939–1945]
Penguin Press, 2026. — 400 p.

Детство моей бабушки в Веймарской Германии — по крайней мере так, как она его описывала, — было идиллическим. Она выросла в Грюневальде, зеленом районе Берлина, где можно было плавать и кататься на лодке по многочисленным озерам. Ее родители, хотя и были евреями, устраивали пышные рождественские праздники и отмечали дни рождения, на которых три их дочери должны были читать стихи. Девочек отправляли в летние лагеря и частные школы, семья считала себя полностью интегрированной в высшее буржуазное общество. Даже после поджога Рейхстага — бабушке тогда было двадцать, — по ее словам, в жизни все еще оставалось много веселого. Она любила рассказывать историю о своем друге по прозвищу Буммель, который после особенно бурной новогодней ночи снял смокинг, аккуратно сложил его рядом с собой и заснул в канаве.

Незадолго до Хрустальной ночи, в 1938 году, моя бабушка — к тому времени уже замужняя и с ребенком — эмигрировала в Нью‑Йорк. Позже, когда появилась я, дочь ее дочери, она часто говорила мне: «Мы были из счастливчиков». Благодаря богатому дяде в Чикаго ей удалось вывезти ближайших родственников из Германии. Но имела она в виду не это. Они с дедом были «счастливы», потому что единственный трудный выбор, который им пришлось сделать, — бежать, — по сути, был сделан за них. История избавила их от множества мучительных решений.

С годами я часто вспоминала эти слова. А недавно, читая новую книгу Иэна Бурумы «Остаться в живых: Берлин, 1939–1945», я слышала их как повторяющийся рефрен.

Бурума — писатель, выросший в Нидерландах. В начале книги он рассказывает о своем отце Лео, чей опыт во многом был зеркальным отражением опыта моей бабушки. Ведь Лео не бежал из Берлина от нацистов — он приехал туда работать на них.

Лео учился на юридическом факультете в оккупированных Нидерландах, когда немцы потребовали от студентов подписать присягу на верность. Вместо этого он ушел в подполье. По причинам, которые он так и не смог понять, другой студент, тоже скрывавшийся, посоветовал ему вернуться в родной город Неймеген. Отец встретил его на вокзале, и оба сразу были окружены полицией. Лео пришлось принять мучительное решение: либо сотрудничать с нацистами, либо быть арестованным вместе с отцом. Он выбрал первое и был отправлен в трудовой лагерь в Лихтенберге, районе восточного Берлина.

Лео оказался одним из тех, кому удалось выжить, хотя как именно — неясно. В какой‑то момент он познакомился с некоей фрау Ленхардт, вдовой еврейского юриста, жившей на другом конце города. У нее был элегантный, хорошо отапливаемый дом, и, по‑видимому, Лео проводил там много времени, аккомпанируя ей на фортепиано. К концу войны он даже переехал к ней жить. В апреле 1945 года в дверь этого дома постучали советские солдаты. Найдя пистолет, принадлежавший одному из жильцов, они едва не расстреляли всех, кто находился в доме.

Берлинский период жизни Лео, пишет Бурума, «преследовал его» до самой смерти в 2020 году. Он знал, что некоторые его современники, оставшиеся в подполье, считали его «морально скомпрометированным». Так ли это? И справедливо ли это по отношению ко всем жителям столицы — включая тех, кто ненавидел нацистов и просто пытался выжить?

«Я хотел узнать больше о жизни в городе, который так повлиял на судьбу моего отца», — пишет Бурума.

1 сентября 1939 года, в день вторжения Германии в Польшу, Гитлер выступил с речью в Берлине в здании оперного Театра Кролля. Ее транслировали по радио и через громкоговорители на улицах. Через два дня Франция и Великобритания объявили войну. И это сообщение также разнеслось по столице через динамики. Американский журналист Уильям Ширер услышал его на площади Вильгельмплац. Около двухсот пятидесяти берлинцев стояли вокруг него на залитой солнцем площади. «Они внимательно слушали сообщение, — писал Ширер. — Когда оно закончилось, не раздалось ни звука. Они просто стояли так же, как стояли раньше».

Берлин был крупнейшим городом континентальной Европы с населением почти четыре с половиной миллиона человек. Что думал его типичный житель в начале войны, установить невозможно. После указа о пожаре в Рейхстаге в 1933 году Германия стала однопартийным государством, свободно высказываться могли только нацисты.

После войны получить честное свидетельство о жизни берлинцев было почти так же сложно. Население города сократилось на полтора миллиона, бомбардировки союзников превратили многие районы в руины. Мало кто хотел вспоминать увиденное или осмысливать свою роль в катастрофе. Немецкий писатель Ханс Магнус Энценсбергер это коллективное состояние назвал «формой морального безумия».

Спустя восемьдесят лет задача, которую поставил перед собой Бурума, — понять, как жилось в военном Берлине, — стала еще сложнее. Почти все очевидцы умерли. Но в каком‑то смысле задача и упростилась: с уходом поколения преступников Германия стала более открыто говорить о своем прошлом. И особенно это заметно в Берлине, где трудно пройти несколько кварталов, не встретив мемориальную доску или памятник, напоминающий о трагедии. В последние десятилетия опубликованы дневники, письма и воспоминания жителей города.

Бурума активно использует эти источники, в том числе дневник Эриха Кестнера, опубликованный полностью лишь в 2006 году. Кестнер, известный как автор детской книги «Эмиль и сыщики», прятал этот дневник среди тысяч томов и вел его с помощью стенографии.

Другой свидетель — гитарист Коко Шуман, наполовину еврей, автор мемуаров. Он принадлежал к группе молодых любителей джаза, которые приветствовали друг друга словами «Свинг хайль». В ночь после вторжения в Польшу они слушали музыку в баре. Спустя три года Шуман все еще играл в клубах, несмотря на запрет джаза, и нарушал правило ношения желтой звезды. Однажды к нему подошел эсэсовец.

«Вы должны меня арестовать, — сказал Шуман. — Я несовершеннолетний и к тому же еврей».

Солдат сначала удивился, а потом рассмеялся — решив, что это шутка.

Книга Бурумы построена как дневник: каждый год войны — отдельная часть. Это позволяет автору представить множество голосов: студентов, музыкантов, членов нацистских организаций, участников Сопротивления.

По этим источникам, в 1939 году жизнь большинства берлинцев шла почти как прежде — только стало меньше электричества и меньше еды. Но посещаемость кинотеатров выросла. Ставили Гёте и Пуччини. Одна студентка вспоминала: «Мы прекрасно проводили время, особенно ночью, танцуя с друзьями». Другой очевидец говорил: «Я должен признаться, что любил форму. Но в остальном все было нормально».

То, что одни люди продолжали жить почти обычной жизнью, тогда как другие подвергались пыткам и умирали в лагерях, тревожит, но не удивляет, пишет Бурума. Люди умеют приспосабливаться и отворачиваться от того, что не хотят видеть.

Постепенно делать это становилось труднее. В 1940 году начались бомбардировки. Сирены звучали почти каждую ночь. Власти спешно строили убежища.

Большинство евреев, оставшихся в Берлине, поначалу переселили в «еврейские дома». Среди них была родственница Бурумы Хедвиг Эмс. Когда в 1941 году начались депортации, ей было за семьдесят.

«Каждая встреча начиналась вопросом: ты покончишь с собой или поедешь?» — писала она. Поезда уходили с платформы 17 станции Грюневальд. В своих воспоминаниях она перечисляет двенадцать родственников, покончивших с собой. Ей самой удалось выжить.

В 1941 году Германия оправдывала вторжение в СССР борьбой с «иудео‑большевиками». В Берлине даже устроили выставку «Советский рай» с фальшивыми экспозициями. Ее посетили более миллиона человек.

К 1943 году настроение в Германии стало тяжелым. Оставшихся евреев начали массово арестовывать. Некоторые скрывались, постоянно меняя убежища.

К 1944 году большая часть Берлина уже лежала в руинах. Власти преследовали «пораженцев». Людей вешали прямо на фонарях.

Тем не менее многие продолжали избегать ясного взгляда на происходящее. «Мы никогда не встречали евреев», — говорили некоторые.

Отец Бурумы тоже словно ищет оправдания. В письмах он заявляет, что не уверен, что каждый должен рисковать жизнью ради сопротивления.

Бурума не приходит к однозначным выводам. В конце книги он называет свою работу «частично признанием в любви Берлину» — городу, где следы преступлений сохраняются.

Но он также предупреждает: опасные демагоги снова угрожают демократии.

И что будущие историки скажут о наших собственных записях, неизвестно.

А пока, как говорили в Берлине, «оставайтесь в живых».

Оригинальная публикация: Life in Hitler’s Capital