Чувство первооткрывателя выпадает испытать не каждому. А тут и со мной такое приключилось! Стою перед каталогом Российского госархива литературы и искусства (РГАЛИ), перебираю карточки. Вдруг знакомое имя: Мейерхольд Всеволод Эмильевич! А рядом не менее знакомое и славное: Бабель Исаак Эммануилович! И содержит архивное дело письмо Бабеля Мейерхольду. Одно единственное (других вообще нет). Да еще и неизданное!

Но тут же пугливое недоумение: отчего я оказался первым? Неужто в эту картотеку никто до меня не заглядывал? Быть того не может! А если заглядывал — почему проигнорировал? Имена ведь известные и знаменитые! Ладно, выхода нет — надо заказывать и смотреть…

Заказал, получил, читаю:

Париж, 10.9.28.

Глубокоуважаемый Всеволод Эмильевич. [footnote text=’В квадратных скобках даны вычеркнутые [места]; жирным курсивом — вставки.’]Пр[и]евосходные[/footnote] <так!> места можно найти вокруг Тулона и St. Тropez. Оба эти города в департаменте Var. St. Тropez излюбленое <так!> место французских художников и писателей. А эти люди смыслят толк в таких вещах. В St. Тropez Pension Costa. Есть еще чудеснейшая деревушка La Brusc sur Mer — это место никому неведомое <так!>, открытое одним моим приятелем французом. Очень еще мне хвалили St. Maxime. Если Вы свои поиски направите из этих основных пунктов — Тулона или Тропеза <так!> — то очень скоро набредете на то <так!> что нужно. — Привет Зинаиде Николаевне.

Готовый к услугам [footnote text=’РГАЛИ. Ф. 998 (Мейерхольд В. Э.). Оп. 1. Ед. хр. 1122. Л. 1. ‘]ИБабель[/footnote]

Ну вот все и объяснилось! Конечно, письмо это читали и до меня.

А упоминать и публиковать не стали — уж больно оно неинтересное.

Ясно и то, что письму предшествовало: захотелось чете Мейерхольдов (Зинаида Николаевна — это Зинаида Райх) отдохнуть на Лазурном Берегу. Обратились к оказавшемуся в Париже московскому знакомому. Тот согласился помочь. И помог советом.

А еще ясно, что никакой особой близости — творческой или личной — между двумя участниками переписки не было: письмо вежливое, но не более того. Хотя, без сомнения, общаются люди, принадлежащие к одному цеху. Оттого среди достоинств указано, что «St. Тropez излюбленное место французских художников и писателей». Истинная правда: моду на Сан‑Тропе ввели художники — Синьяк, Матисс и Пьер Боннар. И чем известнее становились их полотна, тем большего внимания удостаивалось то, что на них изображено, — сам городок. А когда в городке стало тесно, потянулись люди искусства в окрестные деревушки — например, в Сан‑Максим, на другом берегу лагуны, прямо напротив Сан‑Тропе.

Какой‑либо ценной информации о Бабеле отсюда тоже не почерпнуть — то, что в 1928 году он был во Франции и общался с тамошней богемой, давно известно; знакомы нам и навыки бабелевского письма: одинарное ‑н‑ вместо удвоенного («излюбленое»), слитное написание вместо раздельного («никому неведомое»), неуверенность в приставках (к слову «превосходное» претензий нет, но сначала было написано: «привосходное»). Наблюдается и торопливая небрежность в выборе слов: «эти люди смыслят толк в таких вещах» — здесь сбились два устойчивых оборота: «смыслят в таких вещах» и «знают толк (в чем‑л.)». И, конечно, нехватка запятых: «<…> то что нужно»… Зато неожиданное тире: «<…> то что нужно. — Привет Зинаиде Николаевне» — это не ошибка: знаком тире Бабель отмечал конец абзаца.

Поговорим об адресате — что привело Мейерхольда во Францию? Сам он цель поездки обозначил так: решение творческих вопросов, в частности, о возможности заграничных гастролей своего театра, а также прохождение курса лечения. Прибыл в Париж 27 июня 1928 года. Через два месяца отбыл в Виши, месяц спустя — в Ниццу. А в Москву слал депеши, что заболел и просит продлить срок загранкомандировки до года. И сообщал, что уже договорился о европейских гастролях… Так что дело за малым — раз не получилось вернуться в Москву, пусть разрешат театру приехать к режиссеру, во Францию.

Тогда закусили удила в Москве — нарком просвещения Луначарский вызвал к себе корреспондента Российского телеграфного агентства (РОСТА, будущий ТАСС) и известил о скором расформировании театра имени Мейерхольда (ГосТИМ). А 19 сентября центральные газеты сообщили об учреждении ликвидационной комиссии. Узнав об этом, Мейерхольд отбил телеграмму в несколько адресов — в том числе председателю Совнаркома, наркому просвещения и председателю профсоюза работников искусств: «Остановите действия ликвидационной комиссии. Не допускайте разгрома театра и уничтожения меня как художника». Правительство отреагировало быстро: отпустило театру 30 тыс. рублей, указав, что вопрос о судьбе театра остается открытым — до возвращения Мейерхольда в СССР. И 2 декабря 1928 года он вернулся.

Впору посочувствовать Мейерхольду. Грубо растоптали личность художника, не дали долечиться. Хотя из письма Бабеля как будто ясно: речь шла не о болезни и лечении, а всего лишь об отдыхе на Лазурном Берегу.

Но что же тогда было истинной причиной нежелания Мейерхольда приехать в СССР?

Ответа нет. Впрочем, исследователи полагают, что страхи и шантаж советских властей не были лишены оснований.

Дело в том, что в творческую загранкомандировку отправился не один Мейерхольд. В том же 1928 году уехали главный режиссер Государственного еврейского театра (ГОСЕТ) Анатолий Грановский (Азарх), главный режиссер 2‑го МХАТа Михаил Чехов, режиссер Алексей Дикий (выгнанный Чеховым из 2‑го МХАТа) и кинорежиссер Сергей Эйзенштейн. И возвращаться никто из них не спешил. Двое — Грановский и Чехов — так никогда и не вернулись. Дикий возвратился через год — из Тель‑Авива (!). А Эйзенштейна удалось выцарапать только в 1932‑м, из Мексики…

Что за гон напал на советских режиссеров? Что сорвало их с насиженных мест и именно в 1928 году?

В Советском Союзе в тот год произошло всего одно важное событие: в январе был сослан в Алма‑Ату Лев Давидович Троцкий.

Ну и что? Театральным‑то режиссерам какое до этого дело?

Правда, Зинаида Райх в письме Горькому от 20 июня 1928 года сетовала: «К горю нашему — наши малочисленные друзья (через которых, кстати, Совнарком деньги давал изредка нам) — оказались — оказались… оппозиционерами‑троцкистами, и Демьян Бедный стал улюлюкать на Мейерхольда. Демьяна Бедного с удовольствием поддерживают Степанов‑Скворцов, Рязанов, Осинский и целая ватага рыбешек помельче, — говоря гадости (все печатно, во “всесоюзном” масштабе), повторяя бабьи сплетни, не по существу искусства Мейерхольда, а за этим скрывая свои подозрения в его симпатии к троцкизму, к [footnote text=’[Гудкова В. В.] «…Мы оказались в невероятном одиночестве»: Письмо З. Н. Райх М. Горькому 20 июня 1928 года // Мнемозина: Документы и факты из истории отечественного театра XX века. Вып. 3. М.: Артист. Режиссер. Театр, 2004. С. 212.’]Троцкому[/footnote] ».

Так не надо было на программках к спектаклю «Земля дыбом» печатать: «Красной армии и Первому Красноармейцу Р.С.Ф.С.Р., Льву Троцкому, работу свою посвящает Всеволод Мейерхольд. 23‑II‑23 г.»

И Эйзенштейну тоже досталось: просмотр фильма «Октябрь» состоялся 7 ноября 1927 года в Москве, на следующий день в Ленинграде. А на экраны он вышел лишь в марте 1928‑го — после того, как были изъяты все кадры и эпизоды с участием Троцкого.

Так что же — из‑за нескольких кадров и одного посвящения сбегать за границу?! А остальные режиссеры? — они ведь и такими вещами замараны не были…

Наверное, что‑то в воздухе поменялось. Вот, скажем, Бабель. В далеком ноябре 1924 года Семен Буденный опубликовал заметку «Бабизм Бабеля из “Красной нови”», в которой обозвал Бабеля дегенератом и обвинил в клевете на 1‑ю Конную. И… никакого продолжения! Кто‑то властный приказал кавалеристу [footnote text=’Подробнее см.: Парсамов Ю., Фельдман Д. Грани скандала: цикл новелл И. Э. Бабеля «Конармия» в литературно‑политическом контексте 1920‑х годов // Вопросы литературы. 2011. № 6.’]заткнуться[/footnote].

А 30 сентября 1928‑го «Правда» напечатала отрывок из выступления Горького перед теми, кто недавно взялся за [footnote text=’Горький М. Рабселькорам и военкорам о том, как я научился писать // Правда. 1928. 30.09.’]перо[/footnote]. Иронически отозвавшись о давних нападках на Бабеля, Горький резюмировал: «Товарищ Буденный охаял “Конармию” Бабеля, — мне кажется, что это сделано напрасно…»

Можно было бы смолчать, но командарм завелся: месяца не прошло, и он Горькому ответил, что мнения своего не изменил, как охаивал, так и [footnote text=’Буденный С. Открытое письмо Максиму Горькому // Правда. 1928. 26.10.’]охаивает![/footnote]

И тогда последовал ответ Горького: «Вы говорите, что Бабель “плелся где‑то с частицей глубоких тылов”. Это не может порочить ни Бабеля, ни его книгу. Для того, чтобы сварить суп, повар не должен сам сидеть в кастрюле. Автор “Войны и мира” лично не участвовал в драках с Наполеоном, Гоголь не был запорожцем».

Касательно же возмущавшей командарма бабелевской эротомании, Горький заявил, что Бабель — писатель‑реалист, а «война всегда возбуждает бешеную эротику — об этом говорит нам всякая война, это подтверждается поведением немцев в Бельгии, русских в Восточной Пруссии. Я склонен считать это естественным — хотя и не нормальным — повышением “инстинкта продолжения рода”, инстинкта жизни у людей, которые стоят лицом к лицу со [footnote text=’Горький М. Ответ С. Буденному // Правда. 1928. 27.10.’]смертью[/footnote]».

А поскольку Буденный углублялся и в литературную теорию («для того, чтобы описывать героическую, небывалую еще в истории человечества борьбу классов, нужно прежде всего понимать сущность этой борьбы и природу классов, т. е. быть хотя бы и не вполне осознающим себя диалектиком, марксистом‑художником»), Горький его изящно оскорбил: «в стране <…> два миллиона марксистов, из которых <…> половина говорит по Марксу так же сознательно, как попугаи по‑человечески». К какой половине отнести Буденного, Горький уточнять не стал.

И дискуссию снова прикрыли. А ведь, казалось, раз Троцкого, заклятого врага конармейцев, больше нет, можно говорить правду! А их — на конюшню!

Ладно, это случай Бабеля. Но в театр ведь Буденный не ходил и режиссеров не пугал. От кого же они бежали?

Вот что писал Михаил Чехов труппе 2‑го МХАТа в 1928 году, сразу после отъезда из СССР: «Меня может увлекать и побуждать к творчеству только идея нового театра в целом, идея нового театрального [footnote text=’Чехов М. Литературное наследие. В 2 тт. Изд. 2‑е. М.: Искусство, 1995. Т. 1. С. 336. ‘]искусства[/footnote]».

А это воспоминания Михаила Чехова о разговоре с Мейерхольдом летом 1930 года в Берлине:

«Я старался передать ему мои чувства, скорее предчувствия, о его страшном конце, если он вернется в Советский Союз. Он слушал молча, спокойно и грустно ответил мне так (точных слов я не помню): с гимназических лет в душе моей я носил Революцию и всегда в крайних, максималистских ее формах. Я знаю, вы правы — мой конец будет таким, как вы говорите. Но в Советский Союз я вернусь. На вопрос мой — “Зачем?” — он ответил: из [footnote text=’Чехов М. Литературное наследие… Т. 2. С. 361. З. Н. Райх и здесь не дала супругу уйти из‑под надзора: «Все мои разговоры с Мейерхольдом в Берлине в 1930 году, — вспоминал М. Чехов, — происходили в присутствии Райх. Попытки мои уговорить Мейерхольда остаться в Европе вызывали горячий протест с ее стороны. Когда же я нарисовал перед ним картину возможной его гибели, она назвала меня предателем и со свойственной ей внутренней силой или, лучше скажу, фанатизмом стала влиять на Мейерхольда. С ним мы расстались друзьями, с нею — врагами» (Там же. С. 362).’]честности[/footnote]».

Александр Родченко. Москва. Пушкинская площадь. Фрагмент. 1932

Революцией — страшной, кровавой и прекрасной — был Троцкий. И пока он оставался действующей фигурой, Революция жила. А в 1928 году Революция в России умерла. И те, кто не захотел жить с ее трупом, бежали.

Для нас сегодня идейный убийца — тот же убийца. Но люди первой трети ХХ века думали иначе.

Вот донос от 21 сентября 1936 года:

«После опубликования приговора Военной Коллегии Верх[овного] суда над участниками троцкистско‑зиновьевского блока источник, будучи в Одессе, встретился с писателем Бабелем в присутствии кинорежиссера Эйзенштейна. Беседа проходила в номере гостиницы, где остановились Бабель и Эйзенштейн. Касаясь главным образом итогов процесса, Бабель говорил: “Вы не представляете себе и не даете себе отчета в том, какого масштаба люди погибли и какое это имеет значение для истории. Это страшное дело. Мы с вами, конечно, ничего не знаем, шла и идет борьба с „хозяином“ из‑за личных отношений ряда людей к нему. Кто делал революцию? Кто был в Политбюро первого состава?”

Бабель взял при этом лист бумаги и стал выписывать имена членов ЦК ВКП(б) и Политбюро первых лет революции. Затем стал постепенно вычеркивать имена умерших, выбывших и, наконец, тех, кто прошел по последнему процессу. После этого Бабель разорвал листок со своими записями и сказал: “Вы понимаете, кто сейчас расстрелян или находится накануне этого: Сокольникова очень любил Ленин, ибо это умнейший человек. <…> Для Сокольникова мог существовать только авторитет Ленина, и вся борьба его — это борьба против влияния Сталина. Вот почему и сложились такие отношения между Сокольниковым и Сталиным.

А возьмите Троцкого. Нельзя себе представить обаяние и силу влияния его на людей, которые с ним сталкиваются. Троцкий, бесспорно, будет продолжать борьбу, и его многие поддержат. <…>

Мне очень жаль расстрелянных потому, что это были настоящие люди. Каменев, например, после Белинского — самый блестящий знаток русского языка и литературы. Я считаю, что это не борьба контрреволюционеров, а борьба со Сталиным на основе личных отношений. <…> Какое тревожное время! У меня ужасное настроение!”

Эйзенштейн во время высказываний Бабеля не возражал [footnote text=’Сводка Секретно‑политического отдела ГУГБ НКВД СССР о настроениях И. Э. Бабеля в связи с завершением процесса так называемого «Антисоветского объединенного троцкистско‑зиновьевского центра» // Власть и художественная интеллигенция. Документы ЦК РКП(б) — ВКП(б) — ВЧК — ОГПУ — НКВД о культурной политике 1917–1953. М.: Международный фонд «Демократия», 1999. С. 325–326.’]ему[/footnote]».

Им свойственно было обольщаться мечтой, но иллюзий они не питали. И не удивились, когда в одном и том же 1940 году к ним пришла смерть — 27 января к Бабелю, 2 февраля к Мейерхольду.