Университет: Мир искусства,

«Рабство уборки» в миниатюрах средневековых пасхальных агадот

Дильшат Харман 3 августа 2014
Поделиться

В преддверии поста 9 ава и, далее, наступления элула, месяца покаяния и самосовершенствования, сопряженного с исполнением дополнительных предписаний, мы обращаемся к теме аскезы в еврейских религиозных традициях и публикуем избранные доклады одноименной конференции, прошедшей весной в Российском государственном гуманитарном университете. До недавних пор привычно считалось, что аскетизм в корне чужд еврейской культуре и осуждается иудаизмом, однако новейшие исследования опровергают эту презумпцию. В частности, нижеследующие четыре статьи продемонстрируют, как тема аскезы — самоограничения и самосовершенствования — возникает и осмысляется в различных текстах, практиках, феноменах еврейской культуры: от мученичества до предпасхальной уборки и от кумранских свитков до прозы Агнона.

Также читайте:
Анна Шмаина-Великанова, Нина Брагинская. Мученик как победитель в четвертой маккавейской книге
Наталья Киреева. Текст как аскеза: особенности практики самоограничения в раннем иудаизме
Зоя Копельман. Мотив сексуального воздержания в прозе Шмуэля-Йосефа Агнона

 

В христианской традиции аскетизм играет важную роль, и, соответственно, это отражается в визуальной культуре как христианского Востока, так и христианского Запада. Аскет-монах, отшельник, столпник, обросший волосами, изможденный, со стигматами, новое духовное существо в почти исчезнувшей, незначащей телесной оболочке — эти образы хорошо нам знакомы. Есть ли что-то подобное в еврейском средневековом искусстве или аскеза в общинах ашкеназов и сефардов была настолько маргинальной практикой, что не могла получить визуального отображения в книжных миниатюрах и произведениях декоративно-прикладного искусства? Тщетно мы будем искать там привычные образы изнуренных отшельников, отринувших все земное, но это не означает, что иконографии аскетизма в еврейском средневековом искусстве не существует вовсе. Просто это другой аскетизм.

Только задумываясь о самой возможности существования аскетизма в иудаизме, мы уже рассматриваем это понятие сквозь призму аскетизма христианского, в том виде, в каком он сложился в эпоху Высокого Средневековья. Аскет — это человек, который постоянно подвергает себя ограничениям, как телесным, так и душевным. Он, как правило, добровольно принимает целибат, ест только для поддержания жизни, не владеет имуществом, не ищет радостей общения с другими людьми, но лишь экстаза единения с Богом. Все это для того, чтобы путем подобных упражнений стать более близким Богу и более духовным существом.

Тем не менее само слово «аскетизм» происходит от греческого слова аскео — «упражнять» и может, по своей сути, быть приложимо к любому подвигу, любым не­обычным усилиям, предпринимаемым для Бога. Например, мученик тоже мог считаться аскетом, а раннехристианские авторы называли аскетами тех, кто больше других молился и постился или выбирал безбрачие, то есть совершал больше усилий в духовной жизни, чем другие члены общины.

Здесь есть уже некоторое соприкосновение с иудаизмом. Позволим себе предположить, что если еврейский аскетизм и существовал, то он был как раз направлен в сторону не бо́льших ограничений, но бо́льших обязанностей. Жизнь ортодоксального еврея всегда была строго регламентирована, и устрожение тех или иных предписаний или прибавление новых к уже существующим вполне можно счесть аскетизмом. И здесь мы встречаемся с соответствующей иконографией — иконографией приготовлений к празднику Песах. Их можно рассматривать с разных точек зрения, и в данном случае я предлагаю взглянуть на них как на тип временной аскезы, подобной христианским упражнениям в посте и воздержании перед Пасхой. Cтоит обратить внимание на то, что, хотя здесь есть элементы воздержания (в первую очередь пищевого) — от вкушения определенных типов продуктов, пользования обычной посудой и т. д., главное в подготовке к Песаху — это не ограничения, а множество дополнительных вещей, которые надо сделать. Вещи эти связаны, главным образом, с домашней работой, причем в работе принимают участие не только женщины, но и мужчины.


Седер

Седер

Если делать все, как полагается, подготовка к Песаху занимает огромное количество времени и сил. Даже сегодня шутят о «рабстве уборки», из которого мы выходим, что же говорить о более ранних временах.

Доказательством самоценности собственно подготовки к Песаху могут служить многочисленные миниатюры, иллюстрирующие эту аутентичную для иудаизма аскетическую практику. Вообще, иллюстрации в средневековых агадот, как ашкеназских, так и сефардских, можно разделить на четыре категории: 1) библейские; 2) ритуальные; 3) маргинальные; 4) эсхатологические. Те, что изображают подготовку к празднику, в сефардских рукописях следуют сразу за библейскими (еще до того, как начинается текст), в ашкеназских зачастую открывают агаду. Если библейские иллюстрации часто заимствуют сюжеты и иконографию из христианских источников, то ритуальные изображения, по понятным причинам, совершенно оригинальны. Их обязательное наличие и количество свидетельствуют о важности практики подготовки к Песаху.

Самый полный цикл ритуальных миниатюр в сефардских рукописях мы встречаем в Испано-мавританской агаде (Кастилия, ок. 1300 года; Британская библиотека).

Еще большей подробностью отличается цикл иллюстраций в ашкеназской Второй Нюрнбергской агаде (ок. 1450–1500 годов, Библиотека Шокен в Иерусалиме). Тут не только больше этапов подготовки, но и каждый этап сопровождается особой надписью. Во Второй Нюрнбергской агаде очевидно, что изображения — не просто иллюстрации, но и своего рода инструкции, указывающие, как надо и как не надо делать.

Подобные же иллюстрации мы видим и в других агадот, с некоторыми вариациями: например, раздача мацы и харосета есть только у сефардов, у ашкеназов гораздо больше внимания уделяется хозяину дома и т. д. Однако общая направленность остается прежней: требуется масса усилий, причем на каждом этапе нужно следить за правильностью исполнения предписаний, и эти усилия требуются от всех членов семьи или общины в целом — мужчин, женщин, детей, а также слуг.

Итак, аскетическое пе­ре­носится из области ограничения и отказа от земных вещей в более полное погружение в них. Это должно было быть особенно тяжело для мужчин, о чем свидетельствует довольно загадочная миниатюра, встречающаяся в поздних, как правило итальянских или созданных под итальянским влиянием манускриптах. Эта миниатюра не входит собственно в цикл ритуально-подготовительных, но встречается позже в агаде, там, где речь идет о мароре. Рядом с текстом появляется изображение мужа, указывающего на жену и как бы идентифицирующего ее с горькой травой. В Пражской агаде 1526 года (первая печатная агада) такое изображение сопровождается надписью: «Есть обычай, чтобы муж указывал на свою жену, упоминая марор, так как сказано в Экклезиасте: “и нашел я, что горче смерти женщина” [Еккл., 7:26]».

Муж, жена и марор. Братская агада. Середина XIV века. Каталония. Британская библиотека

Муж, жена и марор. Братская агада. Середина XIV века. Каталония. Британская библиотека

В одной ашкеназской агаде эта сценка принимает диа­логическую форму. Над мужем надпись: «Дотрагиваясь до марора, я должен вспомнить, что и она горька, как желчь». На что жена отвечает: «И ты, мой муж, одна из причин этой горечи». Невозможно не отметить женоненавистнический характер подобных миниатюр, тем более обидный, что на женщин все равно приходилась львиная доля работы по подготовке к празднику.

Аскеза-отказ от земных радостей или аскеза-мученичество гораздо более явно представляют собой подвиг. Тем не менее аскеза, состоящая в добровольном предании себя домашней работе, — подвиг ничуть не меньший. Вспомним хотя бы метафизический ужас, который домашние дела внушали Симоне де Бовуар: «Не многие работы так схожи с сизифовым трудом, как работа домашней хозяйки: день за днем она моет посуду, вытирает пыль, чинит белье, но на следующий день посуда будет опять грязная, комнаты — пыльные, белье — рваное. Домашняя хозяйка тратит свои силы на топтание на месте; она ничего не создает, она лишь сохраняет в неизменном виде то, что существует. Из-за этого у нее возникает впечатление, что вся ее деятельность не приносит конкретного Добра, она ограничивается лишь бесконечной борьбой со Злом. И эта борьба каждый день начинается сначала». Интересно, что описание «бессмысленной» домашней работы чем-то напоминает «бессмысленные» задания, которые в раннехристианской литературе старцы-аскеты дают своим ученикам, желающим подвизаться в аскетизме.

Арон Яковлевич Гуревич писал о средневековой культуре молчаливого большинства. Думаю, что в миниатюрах пасхальных агадот мы сталкиваемся с аскезой молчаливого большинства еврейского средневекового мира — добровольно или не совсем добровольно принятой на себя женщинами дополнительной домашней работой. Как мы видели на миниатюрах с марором, отношение мужчин к подобной аскезе нельзя назвать однозначным. С одной стороны, она принимается как нечто важное, как необходимая подготовка, без которой праздник не сможет состояться. А с другой — она, безусловно, вызывает у них ощущение чужеродности, желание вернуться к принятому для мужчины пути, прежде всего пути изучения Торы.

КОММЕНТАРИИ
Поделиться

Недельная глава «Беар». Экономика свободы

Тора придает значение не чисто техническим индикаторам (таким, как темпы роста или абсолютный уровень благосостояния), а качеству и характеру межличностных взаимоотношений: независимость человека и его чувство собственного достоинства, то, каким образом общественный строй помогает людям встать на ноги после несчастий и дает ли он членам общества широкие возможности жить в соответствии с истиной: «Если ты кормишься трудами рук своих, счастлив ты и благо тебе»

Благословение и мир

Согласно нашей Торе, муж и жена являются не двумя самостоятельными сущностями, но составляют некий единый организм. Подобно тому как в человеческом теле укрепление и оздоровление одного органа безусловно положительно сказывается на других органах, так же и в браке двух евреев, женившихся по закону Моше и Израиля, то, что полезно для одного, в конце концов оказывается благом для обоих.

Недельная глава «Эмор». Освящение Имени

Убежденность в том, что быть евреем — значит отстаивать справедливость и проявлять на практике сострадание, побуждала наших предков хранить верность иудаизму, хотя на них давили всеми способами, требуя отступиться от веры... Быть евреем — значит посвятить себя идее, что любить Б‑га — значит любить Его образ, любить человечество. Нет задачи труднее, и нет в XXI веке задачи более безотлагательной.