Университет : Свидетельские показания ,

Мои воспоминания из Советского Союза

Борух-Мордехай Лифшиц 4 августа 2014
Поделиться

«Лехаим» заканчивает публиковать в сокращении мемуары реб Мотла-шойхета (Боруха-Мордехая Лифшица). Лифшиц, киевский хасид, семь лет отсидел в лагерях за переписку с Любавичским Ребе, после освобождения выучился на шойхета и моэла и работал в Харькове, Фрунзе, Свердловске и затем в Москве, откуда уже в 1993 году эмигрировал в США.

5579 (1949) год: я еду в Черновцы изучать шхиту

У меня был шурин по имени Песах-Моше Зейде.

— До каких пор ты будешь мучиться с этой работой, которая превращает тебя в раба у «них»?! — как-то спросил он меня. — Ты должен выучиться на шойхета и моэла и этим зарабатывать себе на жизнь! Поезжай в Черновцы. Там живут несколько хабадников: Хаим-Залман Козлинер [footnote text=’Акроним из первых букв его имени и фамилии. На иврите хазак означает «сильный, крепкий». — Здесь и далее прим. перев.‘](«Хазак»)[/footnote], Моше Витебскер (Вышецкий), Йоэль Иткин и другие. Иткин — шойхет, и он научит тебя «ставить [footnote text=’Нож для шхиты.’]халеф[/footnote]».

Но как я мог уехать и оставить в Харькове свою семью — жену и двоих детей? Кто позаботится об их пропитании?! На это мой дорогой шурин ответил, что будет обеспечивать мою жену и детей всем необходимым во время моего отсутствия.

Когда я приехал в Черновцы, меня познакомили с шойхетом р. Йоэлом Иткиным. Я провел у него некоторое время, и он учил меня «ставить халеф». В Чернов­цах в то время еще действовала особая еврейская бойня. На черновицкой бойне я провел определенное время, изучая все тонкости ремесла, а потом и сам начал потихоньку резать — под присмотром тамошнего шойхета. Он был вполне удовлетворен качеством моей шхиты, и тамошний раввин выдал мне свидетельство, что я могу быть шойхетом и [footnote text=’Человек, проверяющий тушу животного после шхиты, чтобы убедиться в отсутствии повреждений внутренних органов, делающих мясо некошерным.’]бодеком[/footnote].

Вернувшись в Харьков, я посетил несколько семей видных любавичских хасидов, рассказал им, что стал шойхетом. Естественно, все они обрадовались тому, что в городе теперь появился «свой», хабадский шойхет.

В Харькове в то время работали две еврейские бойни. Они располагались на двух городских рынках и формально считались государственными предприятиями, но забой там делали евреи-шойхеты. Кроме них, на бойнях также работало некоторое количество неевреев, которые ощипывали забитых птиц (перья в те годы ценились на вес золота — советское правительство продавало их за границу, естественно, за валюту).

К шойхету одной из боен обратились с просьбой взять меня на работу, но он отказал, сказав, что забоя делается очень мало и даже для одного шойхета нет достаточного объема работы. Такой же отказ был получен и от шойхета с бойни на другом рынке. Он еще и боялся, чтобы я, не дай Б-г, не взглянул на его халеф!.. Пробовали с ними спорить, но ничего не помогло — они ни в коем случае не хотели допустить появления в городе еще одного шойхета.

Кто-то предложил начать ходить по домам и делать шхиту там. Естественно, это предложение я отклонил, объяснив, что у меня есть семья, о пропитании которой я должен заботиться, а, ходя по домам ради шхиты одной-двух куриц, много не заработаешь…

Тем временем умер один из харьковских шойхетов. Поскольку оставшийся шойхет не справлялся с объемом работы, мне предложили занять место умершего. Так я, слава Б-гу, проработал несколько лет, имея хоть и небольшой, а все же заработок.

[footnote text=’Об обучении Лифшица в московской ешиве см.: Лехаим. 2014. № 4.’]<…>[/footnote] 

Я становлюсь шойхетом и моэлом во Фрунзе

Вдруг я получил письмо от раввина Йеуды-Лейба Левина из Москвы. Он писал, что еврейской общине города Фрунзе (Киргизия) очень нужны шойхет и моэл.

Приехав во Фрунзе, я познакомился с местной общиной. Фрунзенским евреям я понравился, и они приняли меня на работу в качестве шойхета и моэла (обрадовало их и то, что я к тому же был еще и немножечко хазан). Шхиту я начал делать практически сразу — как птицы, так и, время от времени, крупного рогатого скота. Однако что касается обрезания, то в этой области работы у меня так и не было. По-видимому, фрунзенские евреи не очень-то доверяли незнакомому им приезжему моэлу (признаюсь, я был этому даже рад, зная, что на самом деле не имею практического опыта работы моэлом).

Б.-М. Лифшиц делает обрезание

Б.-М. Лифшиц делает обрезание

Прошло какое-то время, и, как говорится, настал день, когда ко мне пришел один еврей. Он сказал, что у него родился внук и он хочет, чтобы именно я, московский моэл, ввел ребенка в завет Авраама, праотца нашего!

Я подумал: «Владыка мира, сжалься надо мной и укажи, что делать! Я ведь еще ни разу не проводил брис мило!» Конечно, я сделал все приготовления к брис мило, но к моменту проведения церемонии был совершенно растерян и взволнован. На следующее утро я пришел осмот­реть новорожденного и увидел, что все в полном порядке! Кровь, слава Б-гу, остановилась и т. д. и т. п. Все прошло настолько замечательно, что даже подумалось: может, я вообще не принимал участия в церемонии, а за меня ребенка обрезал сам Элияу, ангел завета?!

Благодаря этому обрезанию, которое я, слава Б-гу, так удачно провел, по Фрунзе пошла молва: Мотл — отличный моэл! И люди действительно начали приглашать меня делать обрезание их детям. И не только восьми­дневным младенцам, но и мальчикам постарше, родители которых не имели возможности сделать им обрезание раньше.

Помимо работы во фрунзенской общине, меня начали также приглашать проводить брис мило и в Алма-Ату — тамошним бухарским и горским евреям. Из Фрунзе в Алма-Ату поезда не ходили, так что мне приходилось добираться туда на такси, и эта поездка занимала несколько часов.

Понятно, что моя работа в качестве шойхета и моэла государственными органами вообще не признавалась. К тому же одной этой работы недоставало для обес­печения пристойного заработка. Поэтому я начал подыскивать себе работу в какой-нибудь артели, чтобы быть официально трудоустроенным и иметь к тому же какой-то приработок. Во Фрунзе тогда работала артель, где делали пуговицы для женской одежды. Туда-то я и устроился.

Примерно через год после того, как я начал работать в артели, мне неожиданно позвонили по телефону и вызвали в местное отделение милиции.

— Дело вот в чем, — сказал начальник милиции, когда я уселся напротив него. — Ты уже довольно долго работаешь тут, во Фрунзе, но вся твоя деятельность — сплошное нарушение закона! Например, со своих заработков шойхета и моэла (а мы знаем, что ты ездишь делать обрезания даже в Алма-Ату!) ты не заплатил ни копейки налогов… А что касается твоей работы в пуговичной артели, — продолжал он, — то это вообще пахнет десятью годами заключения! Нам известно, как ты делаешь пуговицы и где берешь материалы для их изготовления; мы знаем, что тебя посылают в другой город «доставать» — воровать! — эти материалы. Все это, чтоб ты знал, как раз и потянет на десять лет! В свете сказанного, — продолжал начальник милиции, — у меня есть совет, как ты можешь искупить свою вину. Ты должен работать на нас. О тебе во Фрунзе сложилось уже вполне приличное мнение, и многие доверяют тебе свои тайны. В синагоге ты тоже слышишь, о чем разговаривают люди. Поэтому мы просим тебя время от времени приходить сюда и докладывать об услышанном. Если ты согласишься, то мы простим тебе все твои нарушения закона. А если нет, то, как я уже говорил, дело будет пахнуть «десяткой»! Поедешь надолго — туда, где уже однажды был!

Придя домой, я подверг ситуацию тщательному анализу, и решил, что, несмотря ни на что, ни в коем случае не стану соглашаться на их предложение. Нет, никогда я не буду доносчиком! Не так воспитывал нас своим примером Ребе Раяц, который, находясь в советской тюрьме, был готов отдать жизнь, но не изменить своим убеждениям!

Через пару дней, в пятницу, я вновь пришел к начальнику милиции и сказал ему:

— Я приехал во Фрунзе совсем недавно и изначально рассчитывал пробыть здесь только какое-то время, а не оставаться на постоянное жительство. Даже семья со мной не поехала, а осталась дома… Поэтому я решил покинуть Фрунзе и вернуться в Харьков — не откладывая!

Начальник потребовал у меня паспорт, а когда я попросил вернуть мне документ, он ответил мне отказом! Мне пришлось выложить кругленькую сумму, чтобы заполучить паспорт обратно. Я поговорил с евреями из фрунзенской общины, и они нашли человека, который был дружен с начальником милиции, и через него предложили тому взятку в 10 тыс. рублей (это были тогда довольно большие деньги — на них можно было купить, к примеру, дом). Что ж, если Всевышний хочет, чтобы шойхет сидел и учил Тору, а не занимался изготовлением пуговиц, Он устраивает так, что появляется какой-нибудь бандит, которому приходится отдать все деньги! Как говорил Ребе, приходится «потратить деньги на нужные вещи».

Я возглавляю еврейскую общину в Свердловске

Неожиданно я получил письмо от раввина Йеуды-Лейба Левина из Москвы. Он писал, что еврейская община Свердловска (Екатеринбурга) просит помощи: им нужен человек, который мог бы стать у них раввином, шойхетом, моэлом и хазаном, этакий «многостаночник»! Если им такого человека не пришлют, синагогу придется закрыть. Я, естественно, согласился и отправился в Свердловск.

Выяснилось, что работы для шойхета и моэла здесь не слишком много, а вот раввин общине действительно был очень нужен, так как, по тогдашним законам, синагога не могла функционировать без раввина. Вот я и исполнял обязанности раввина бо́льшую часть времени: устроил урок по книге [footnote text=’Собрание талмудической агады, составленное в начале XVI века р. Яаковом бен Шломо Ибн-Хабибом и сопровожденное комментарием составителя. ‘]«Эйн Яаков»[/footnote], проводил фарбренгены. Также в синагоге стали устраивать третью субботнюю трапезу — с пением хасидских нигуним и т. д.

Спустя какое-то время после моего приезда было решено, что мне нужно официально зарегистрироваться в местной милиции и получить постоянную прописку.

Начальник милиции спросил у председателя общины:

— У вашего раввина есть семья? Значит, если мы его пропишем, то он привезет сюда и жену с детьми, а потом начнет требовать, чтобы мы обеспечили их жильем! Нет, так не будет. Прежде всего еврейская община должна купить дом для раввина и его семьи, а уже потом приходите оформлять постоянное проживание!

И община действительно купила для меня дом в Свердловске. Он обошелся, насколько я помню, в 35 тыс. рублей — достаточно кругленькая сумма по тем временам (впрочем, деньги у общины имелись).

Когда община приобрела дом для моей семьи, председатель вновь отправился в милицию оформлять мою прописку. Но милиционер вдруг заявил:

— Мы не будем оформлять вашему новому раввину прописку в Свердловске! Пока я здесь начальник, пока на моих плечах погоны, он здесь прописан не будет! Как это вам прислали из Москвы молодого человека в качестве раввина?! Раввин должен быть пожилым, а не молодым!.. Короче, пока я здесь начальник, ваш раввин жить в нашем городе не будет!

— Но вы же сказали, чтобы мы купили дом! — попытался возразить председатель. — Мы его купили, и это обошлось общине в приличную сумму!

— Ну, сказал… О! Возьмите тогда меня раввином!..

Так что председатель свердловской еврейской общины вернулся из милиции совершенно разочарованный.

Прошла пара недель, и как-то в пятницу в свердловской синагоге вдруг раздался телефонный звонок. Габаю сообщили, что звонят из милиции — начальник паспортного отдела, который требует, чтобы к нему явился Мотл Лифшиц! Когда я пришел, начальник сказал:

— Ты должен знать, что милиция в курсе всего, что там у вас происходит. В частности, что ты находишься в Свердловске, не имея прописки. Сейчас в Свердловске намечена проверка населения: сотрудники паспортных отделов станут по вечерам ходить по домам и проверять, все ли проживающие в них находятся в городе легально. И по результатам проверки начальник областного управления милиции обязательно спросит меня, почему я разрешил тебе оставаться в городе без прописки! Поэтому я очень прошу тебя уехать отсюда как можно быстрее.

Члены общины стали советоваться, что можно предпринять, и выдвигать разные идеи, но я сказал, что все это не поможет: «Я останусь только в том случае, если начальник милиции даст соответствующее разрешение!» Понятно, что в милицию никто не пошел, так как всем было ясно, что никакого толку от этого не будет. Так я был вынужден покинуть Свердловск и вернуться обратно в Харьков.

Напомню, что в те годы нужно было «знать меру» и не выходить за определенные рамки. Моя же деятельность в Свердловске привела к тому, что в синагогу стало приходить гораздо больше людей, чем раньше. Милиция, естественно, была в курсе всего, что происходит в синагоге: у нее всегда были там «свои» люди. Понятно, что этим наследникам НКВД совершенно не нравилась моя еврейская деятельность, в особенности то, что больше людей стало тянуться к еврейству. Поэтому они решили от меня избавиться.

Через некоторое время после возвращения в Харьков, в 5726 (1966) году, в силу ряда причин мне пришлось развестись с женой. После развода жена забрала детей и уехала с ними в Ташкент. Вскоре они покинули СССР и уехали в Израиль. Что ж, спасибо моей бывшей жене за это! Она фактически спасла детей из огня, выведя их «из тьмы к великому [footnote text=’Фраза из Пасхальной агады. ‘]свету[/footnote]» — из коммунистического Советского Союза в Землю Израиля.

 [footnote text=’О работе Лифшица шохетом и моэлем в Москве начиная с 1967 года см.: Лехаим. 2014. № 4.’]<…>[/footnote] 

Я еду к Ребе на Рош а-ШонА 5748 года

Во второй половине 1980 х годов положение в Советском Союзе немного улучшилось, в частности, стали разрешать выезд за границу. Я подумал, что настало время мне поехать к Ребе.

В 5747 году в Москву приехал посланник Любавичского Ребе р. Моше Кляйн, сойфер и моэл из нью-йоркского района Краун-Хайтс. Он устроил хасидский фарбренген, в котором, среди прочих, участвовал также и рав и хасид р. Гече (Виленский). Во время фарбренгена рав Моше достал магнитофон и попросил каждого из присутствовавших сказать что-нибудь для Ребе.

Когда подошла моя очередь, я рассказал известную историю, слышанную мною от старых [footnote text=’Учеников любавичской ешивы «Томхей тмимим».’]тмимим[/footnote]. Прощаясь с ребе Менахемом-Менделем из Витебска (р. Менделем Городокером) перед его алией в Святую землю, хасиды пели нигун с такими словами: «Аз дер Эйберштер вет гебн гезунт ун лебн, велн мир форн цум Ребн — Если Всевышний даст здоровья и сил, мы поедем к Ребе…»

Вернувшись в Нью-Йорк, р. Моше Кляйн передал Ребе вместе с отчетом о поездке и кассету, записанную на том фарбренгене. И чудесным образом к концу года мне удалось получить долгожданное разрешение на поездку в США!

Собравшись ехать к Ребе, я начал обучать Моше Тамарина шхите птицы. Он также стал ходить со мной на обрезания, чтобы разобраться, как работает моэл. Так я мог быть уверенным, что московские евреи, как и хотел Ребе, не останутся в мое отсутствие без шойхета и моэла.

После всех приготовлений, в месяце элул 5747 года я сел в самолет, вылетающий из Москвы в Нью-Йорк. Перелет через океан, остановка на несколько часов в Канаде, и вот я — в добрый и удачный час! — выхожу из самолета в нью-йоркском аэропорту. Оттуда я отправился прямиком в Краун-Хайтс, к Ребе.

В первый вечер праздника Рош а-Шона ко мне подошел р. Йеошуа Пинсон, габай «Севен [footnote text=’Здание штаб-квартиры Хабада в доме № 770 по Истерн-Парквей в Бруклине, Нью-Йорк.’]севенти[/footnote]», и сообщил, что завтра утром меня вызовут к Торе в миньяне Ребе! Понятно, что это стало для меня приятным сюрпризом — вызов к Торе в миньяне Ребе, да еще и в Рош а-Шона!

Р. Авраам-Яаков Левитин

Р. Авраам-Яаков Левитин

Одним из первых, кого я встретил в «Севен севенти», был р. Авраам-Яаков Левитин, с которым я был знаком еще в молодости, когда жил в Киеве. Р. Авраам-Яаков предложил мне сесть на фарбренгене рядом с ним. Он сидел на возвышении, устроенном для Ребе, позади него, и сказал, что постарается устроить там место и для меня, чтобы я мог видеть и слышать Ребе с близкого расстояния. И действительно на фарбренгене в первый же шабос после моего приезда к Ребе я сидел позади него.

Еще в самом начале фарбренгена Ребе взял в свою святую руку кусочек [footnote text=’Выпечка из муки пяти видов злаков — пшеницы, ячменя, полбы, овса, ржи. ‘]мезойнес[/footnote] и повернулся в мою сторону. Те, кто стоял вокруг меня, сказали, что Ребе хочет, чтобы я подошел к нему. Я так и сделал, и Ребе вручил мне тот кусочек мезойнес. Я даже не ожидал, что удостоюсь такой чести и такой близости к Ребе! На мой вопрос, что делать с полученным от Ребе мезойнес, друзья объяснили: этот кусочек можно разделить на много маленьких частей и добавлять их потом к своей выпечке…

Как известно, каждый год в канун праздника Суккос Любавичский Ребе раздавал арба [footnote text=’Четыре вида растений: этрог (эсрог) — плод дерева из семейства цитрусовых; лулав (лулов) — молодая ветка финиковой пальмы; адасим — мирт; аравот (аровойс) — ветки ивы. С ними исполняется особая заповедь праздника Суккот — нетилат лулав («вознесение лулава»). ‘]миним[/footnote] множеству людей. Одним Ребе вручал и лулов, и эсрог, и ветви мирта, другим — только мирт. Чтобы раздача проходила организованно, секретариат Ребе подготавливал список людей, которые должны были получать арба миним. В канун Суккос я вдруг услышал, как в синагоге выкрикивают мою фамилию. Я подошел, и мне сообщили, что я удостоился оказаться в числе тех, кто в этом году будет получать арба миним от Ребе! Оказавшись внутри, я увидел Ребе, который стоял у стола с арба миним и собирал ветки мирта. Я подумал, что он отбирает их для себя и мне придется немного подождать. Но Ребе неожиданно взял весь миртовый «букет» и протянул мне, и только тогда я понял, что он отбирал эти ветки мирта специально для меня! А кроме мирта, Ребе вручил мне еще и эсрог с луловом. Когда я позже пересчитал полученный от Ребе мирт, оказалось, что он дал мне целых 18 веток!

Я желаю Ребе много нахес от хасидов

Стоя рядом с Ребе, я, хоть и был сильно взволнован теплотой оказанного мне приема, все же нашел в себе силы пожелать, чтобы Всевышний послал ему «много [footnote text=’Радости. ‘]нахес[/footnote] от хасидов». В ответ Ребе указал своей святой рукой на себя и произнес: «А нахес от меня?» — имея в виду, что хасиды тоже должны получать радость от Ребе. Я ответил: «Нахес от вас?! Будьте нам здоровы, и это будет самый большой нахес для всех хасидов!»

Затем я спросил: «Когда мы читаем вашу главу [footnote text=’У хасидов принято читать псалом, номер которого соответствует возрасту Ребе. Так, в месяце тишрей 5748 года за Любавичского Ребе читали 86 й псалом. ‘]Теилим[/footnote], то видим такую просьбу к Творцу: “Сотвори мне знамение к добру, чтобы увидели ненавидящие меня и устыдились” (86:17). Должны ли мы в числе этих “ненавидящих” иметь в виду и такого-то?..» — и я назвал имя одного из наиболее ярых борцов с Ребе и Хабадом. В ответ Ребе улыбнулся и сказал: «Зачем мы будем говорить о наших не самых добрых друзьях? Надо говорить о друзьях настоящих!»

В канун Суккос ко мне подошел габай синагоги в «Севен севенти», который сообщил, что мне оказана честь вести сегодня праздничную молитву в миньяне Ребе. А в Шмини ацерес мне была оказана честь нести один из Свитков Торы на первой [footnote text=’Акафот (акофойс) — танцы со свитками Торы в синагоге в праздники Шмини ацерет и Симхат Тора.’]акофе[/footnote]! Мне вручили небольшой Свиток Торы, и я, вместе с другими пожилыми и наиболее уважаемыми хасидами, которым была оказана такая же честь, проследовал следом за Ребе к месту акофойс. Понятно, что чем ближе мы туда подходили, тем сильнее становилась давка, но мы все равно проталкивались, стремясь не отставать от Ребе…

Ребе дал мне бутылочку водки, чтобы я взял ее с собой в Москву. Он также сказал, чтобы я позже зашел в секретариат, и там мне дадут 36 [footnote text=’Ребе давал евреям, пришедшим к нему за благословением, один доллар, чтобы те жертвовали его на благотворительность. Естественно, на благотворительность все жертвовали эквивалентную (или большую) сумму, а доллар Ребе хранили как материальное воплощение благословения.’]долларов[/footnote] для раздачи московским евреям. Ребе уточнил, что в Москве я должен буду официально поменять доллары на советскую валюту и раздавать уже поменянные рубли. Я попытался объяснить Ребе, что советский банк практически ничего не даст мне в обмен (официальный курс доллара в то время составлял всего 62 копейки!), и поэтому, возможно, имело бы смысл обменять доллары на «черном рынке». Но Ребе категорически отверг мое предложение и потребовал, чтобы обмен был осуществлен строго законным путем, несмотря на невыгодность курса.

Б.-М. Лифшиц разговаривает с Ребе после того, как получил от него арба миним

Б.-М. Лифшиц разговаривает с Ребе после того, как получил от него арба миним

Потом я сказал Ребе, что после моего возвращения в Москву тамошние евреи тут же спросят: «Ну, что говорил Ребе?» И что им сказать? Ребе на это ответил, что я должен буду передать им его слова: «Мошиах идет, и надо готовиться к его приходу».

Все то время, что я провел в Нью-Йорке (почти два месяца), ко мне подходили разные люди с просьбами взять, возвращаясь в Москву, деньги для их родственников там. Однако ввозить в Россию доллары (тем более в больших количествах) было очень рискованно, а менять их по официальному курсу — невыгодно. Поэтому я накупил на переданные деньги электронику и бытовую технику — телевизоры, фотоаппараты и т. п. При­ехав в Москву, я все это продал, а вырученные деньги раздал тем, кому их нужно было передать.

5753 (1993) год: я покидаю Россию и переезжаю в Америку

20 швата 5753 года ушла из жизни моя вторая жена — Хая-Сара, да покоится она с миром.

Вскоре после ее смерти я сообщил руководству московской еврейской общины, что, так как я овдовел и никого из близких у меня в Москве не осталось, я собираюсь покинуть Россию. Как только в Москву приехал новый шойхет и моэл, которому предстояло занять мое место, я написал Ребе, что поскольку я овдовел и пребываю уже в достаточно преклонном возрасте, когда хочется провести остаток дней рядом с детьми и внуками (а они все живут в Нью-Йорке), то я прошу у Ребе разрешения покинуть Россию и переехать в Соединенные Штаты. Один из секретарей Ребе прочитал ему мое письмо (это было уже почти год спустя после [footnote text=’2 марта 1992 года у Ребе случился инсульт.’]27 адара I 5752 года[/footnote]), и Ребе кивнул, показывая, что он согласен на мой отъезд.

И вот я, слава Б-гу, оставил бывший Советский Союз, и в месяце адар, в добрый и удачный час, прилетел в Америку, где поселился в Краун-Хайтс — районе, в котором жил Ребе и о котором говорят, что «здесь заповедал Г-сподь благословение» (Теилим, 133:3).

Перевод с идиша [author]Цви-Гирша Блиндера[/author]

Поделиться

Секс, магия, фанатизм, упадок — и первый роман на иврите

Хасидский интерес к эмоциям вместо интеллектуального опыта; его пренебрежение к ученой жизни, составлявшей высший идеал раввинистического иудаизма; его уверенность в том, что вера в Б‑га не менее важна, чем соблюдение всего его законов; неистовство ритуалов и коллективной молитвы с танцами, песнями, подпрыгиванием, выкриками, хлопаньем в ладоши и другими проявлениями энтузиазма; культ цадика — святого раввина, служившего посредником между Б‑гом и обычным евреем, — все это казалось чрезвычайно опасным.

«Иудейский прозелитизм» в греко-римскую эпоху

В отличие от христианства и ислама, классический иудаизм, как правило, не считается миссионерской религией. Иудеи готовы принять в свои ряды отдельных неевреев, желающих присоединиться к еврейскому народу и жить по законам Торы, но активным прозелитизмом они занимаются крайне редко. Но было ли так всегда?

Ханукальные размышления

В глазах мудрецов Израиля вопрос «что это значит?» намного важнее вопроса «что там было на самом деле?». Нет, разумеется, без неких представлений об истории невозможно рассуждать, какое значение имеет для нас прошлое. Но мудрецы древности, оставившие нам Талмуд и всю огромную сопровождающую его литературу, рассматривали исторические события именно через призму метафизики.