Университет: Свидетельские показания,

Мои воспоминания из Советского Союза

Борух-Мордехай Лифшиц 8 июля 2014
Поделиться

«Лехаим» продолжает публиковать фрагменты из мемуаров реб Мотла-шойхета (Боруха-Мордехая Лифшица). Лифшиц, киевский хасид, семь лет отсидел в лагерях за переписку с Любавичским Ребе, после освобождения выучился на шойхета и моэла и работал в Харькове, Фрунзе, Свердловске и затем в Москве, откуда уже в 1993 году эмигрировал в США.

На железнодорожном вокзале в Киеве. 1946 год

На железнодорожном вокзале в Киеве. 1946 год

5706 (1946) год — возвращение домой, в Киев

Спустя непродолжительное время после освобождения и получения нового паспорта я сел на пароход, следующий из Магадана во Владивосток, откуда поездом отправился в Киев. Поселился я у тети, которая жила недалеко от синагоги.

Через несколько дней после приезда я решил сходить во двор, где жила наша семья до моего ареста. До войны в этом дворе, кроме нас, проживало еще много еврейских семей, сейчас же я не обнаружил там ни одного еврея.

Вдруг меня узнала пожилая нееврейка, бывшая соседка нашей семьи. Она рассказала, что в 1941 году, через несколько дней после того, как немцы оккупировали Киев, они издали приказ: все евреи города должны собраться в определенном месте, взяв с собой еду, одежду и тому подобное.

«Так как у твоей семьи была большая комната, — продолжала соседка, — там собрались все их друзья и знакомые. Они варили и жарили — готовили лучшие блюда: в дорогу, как они думали… В назначенный день они вы­шли из дома и отправились к месту сбора. С тех пор я никого из них не видела и больше ничего о них не знаю…»

Ну что ж, соседка-нееврейка ничего не знала (или делала вид, что ничего не знает) о том, что произошло с евреями нашего двора — да и с остальными евреями Киева. Но я и без нее знал, что 29 сентября 1941 года все они были истреблены в печально известном Бабьем Яру. Да отомстит Всевышний за их кровь и да будут их души вечно связаны с Источником жизни!

«Пришел я — и нет [footnote text=’Йешаяу, 50:2. — Здесь и далее прим. перев.‘]никого…[/footnote]»

В субботу утром я пошел на молитвы в синагогу. Зайдя в зал синагоги, я не обнаружил там никого из любавичских хасидов, которые когда-то здесь молились. И можно сколько угодно кричать: «Я — [footnote text=’См.: Коелет, 1:12, Таргум Йонатана бен Узиэля и комментарии на этот стих.’]Коелес[/footnote]» или «Я — Шломо», все равно ты тут никого не знаешь, ни с кем не знаком. Всевышний, однако, не оставил меня: один из молящихся все же меня узнал! Он подошел и спросил:

— Это ты, Мотл?!

— Да, это я!

— Ты остался жив?!

В конце нашего разговора мой собеседник пригласил меня к себе на субботнюю трапезу, на что я, конечно же, согласился.

После молитвы я собрался идти на первую после осво­бождения и возвращения из Сибири настоящую субботнюю трапезу. В синагоге в тот момент крутился еще один молодой человек с рыжей бородой. Пригласивший меня еврей позвал на кидуш и его, и мы вместе отправились домой к нашему гостеприимному хозяину.

Сидя за субботним столом, я спросил у пригласившего нас еврея, куда делись Йехиэл-Михл Рапопорт и его брат Гейнех — мы вместе росли и вместе проводили время. В ответ я услышал: «Я ничего не знаю… И не у кого даже спросить. Все погибли, никого из тех, кто был здесь до войны, не осталось!» Ну что ж, не знает — значит, не знает.

Закончив трапезу, мы, как полагается, произнесли благословение после еды, а затем вернулись в синагогу на минху. После молитвы вышеупомянутый молодой человек с рыжей бородой кивнул: мол, давай выйдем из синагоги. На улице он мне сказал: «Ты спрашивал про Михла и Гейнеха Рапопортов? Они живы, слава Б‑гу». «Если так, — сказал я, — то где же они?» «В Лемберге (Львове по-новому), — ответил он. — Там сейчас находятся сотни, а может быть, даже тысячи евреев, среди них много любавичских. Они, что называется, сидят на чемоданах, ожидая возможности выехать в Польшу!»

Услышав все это, я сильно испугался: что происходит, что за чемоданы? И что это вообще за история с выездом в Польшу?! Я стал подумывать, что этот молодой человек мог быть подослан ко мне НКВД выведать, что у меня на уме, и дать им возможность арестовать меня за какое-нибудь новое «прегрешение» и отправить обратно в Сибирь!

Видя мое волнение и непонимание происходящего, молодой человек сказал: «Успокойся! Я тоже хабадник. Меня зовут Моше [footnote text=’Это был известный хасид р. Моше Нисневич (фамилия, по-видимому, была изменена при выезде из СССР по чужим документам) или, как его с любовью называли родные и близкие, Мошке-рыжий или Мошке Кременчугер.’]Нисилевич[/footnote], — и добавил: — Знаешь что? Если ты мне не веришь, просто скажи мне свой адрес, я передам его Михлу Рапопорту во Львов, и он тебе напишет», — это меня немного успокоило: «Слова истины [footnote text=’Вавилонский Талмуд, Сота, 9б. ‘]узнаваемы[/footnote]». Я согласился дать ему свой адрес, подумав: если придет письмо от Рапопортов, то я, по крайней мере, буду знать, что они, мои дорогие друзья, живы, слава Б‑гу.

5707 (1947) год: я еду в Лемберг

Прошло несколько недель. Я получил письмо от Йехиэла-Михла Рапопорта. Он писал, что я должен немедленно ехать в Лемберг, и дал мне адрес Хаима Воловика (Роменера), к которому мне нужно будет заехать, когда я окажусь там.

Я сделал так, как написал Йехиэл-Михл, и тут же отправился из Киева в Лемберг. Я нашел нужный мне дом и постучал в дверь. Хозяин, Хаим Роменер, спросил: «Кто там?» Я отвечал, что Михл Рапопорт велел мне приехать в Лемберг и зайти по этому адресу. Он распахнул дверь и начал кричать: «Ой, что мне Михл Рапопорт? Что он все время присылает ко мне людей?! — потом <…> сказал: — Ну, пошли, пошли. Быстрее, быстрее! Я провожу тебя туда, где находится Михл».

По дороге Хаим объяснил мне причину спешки: оказывается, в Лемберге в 11 вечера закрываются все двери, и поэтому нам нужно как можно быстрее добраться до дома, где находится Михл Рапопорт. Так что Хаим практически бежал, и я следом за ним. Мы постучали, дверь отворилась, и вдруг я увидел своего дорогого друга Михла! «Ой, Мотл!» — воскликнул он, и мы бросились друг другу на шею и зарыдали. Мой провожатый занес внутрь мой мешок и побежал обратно домой. А я, оказавшись рядом со своим дорогим другом Михлом, почувствовал, что это уже совершенно другое дело! Посмотрим, что будет дальше.

Оказывается, в Лемберг начали съезжаться хабадники со всей России, чтобы из этого приграничного города перебраться в соседнюю Польшу, а оттуда — дальше, в свободный мир. Для этого они обзаводятся фальшивыми документами, свидетельствующими о том, что до вой­ны они были польскими гражданами и теперь возвращаются на родину, в Польшу. Любавичские хасиды едут отсюда группами. Когда от очередной группы приходит весточка, что они перебрались через границу благополучно, посылают следующую.

Услышав все это, я был несколько удивлен: что значит ехать «как польские граждане»?! Мы же даже не знаем ни слова по-польски! Ну, ладно, дело неясное, но я надеялся на Всевышнего, что все будет хорошо.

Р. Шмуэль Креславер (Нотик)

Когда я приехал во Львов к Йехиэлу-Михлу Рапопорту, мы встретились с ним на квартире у р. Шмуэла Нотика [footnote text=’Р. Шмуэль Нотик родился в Креславле Витебской губернии (ныне — город Краслава в Латвии) в 5650 (1890) году. В 5664–5676 (1904–1916) годах учился в ешивах «Томхей тмимим» в Докшицах, Городище и Любавичах. В 5676–5678 (1916–1918) годах — машпиа (воспитатель) в ешиве в Орше. Позже занимал пост раввина в Копусте. В 5695 (1935) году был арестован и отбыл несколько лет ссылки. В 1940‑х годах возглавлял ешивы в Кутаиси и Самарканде. В 5707 (1947) году был арес­тован в Лемберге (Львове) и отправлен в лагеря, где и скончался.’](Креславера)[/footnote]. Вместе с р. Шмуэлом там жила его жена Мирьям, их сын Яаков (Янкель-рыжий) и дочь [footnote text=’Их старший сын и еще одна дочь уже выехали с предыдущей группой.’]Сара[/footnote]. Они должны были перебраться через границу с одной из следующих групп.

Йехиэл-Михл сказал мне: «Р. Шмуэл Креславер и его семья скоро будут уезжать, и с ними в группе — еще несколько человек. Когда они окажутся по ту сторону границы, пришлют весточку, что добрались, с Б‑жьей помощью, благополучно. Тогда отправится следующая группа, с которой, если будет на то воля Всевышнего, сможешь выехать и ты».

Прожив еще несколько дней вместе с Йехиэлом-Михлом Рапопортом у р. Шмуэла Креславера, я переселился в дом Мордехая (Мотла) Шенкера. А еще через короткое время р. Шмуэл и его семья погрузились в эшелон и уехали. Обычно сообщение о том, что очередная группа благополучно добралась к месту назначения, приходило через два-три дня, сейчас же прошла неделя, потом вторая — и ничего! Оставшимся в Лемберге стало ясно: что-то случилось.

Позже стало известно, что р. Шмуэла Креславера (вместе с женой, сыном Яаковом и дочерью Сарой) сняли с поезда — еще на советской [footnote text=’На самом деле в ту ночь (на 1 января 1947 года) была устроена большая облава: милиция при поддержке военных прочесывала город с целью обнаружения и ареста оставшихся украинских националистов — противников советской власти. Понятно, что в такой ситуации хасидам, находившимся во Львове на нелегальном положении, было опасно выходить на улицу. Найти водителя с машиной, который согласился бы отвезти их на вокзал, тоже не было никакой возможности. Р. Шмуэлю это все-таки удалось, но поиски заняли время, и на эшелон его семья в итоге опоздала. Некоторое время спустя он решил попробовать выехать в Польшу обычным поездом. С ним также поехал знаменитый р. Мендл Футерфас и еще несколько любавичских хасидов. К сожалению, они были схвачены, сняты с поезда и впоследствии осуждены на большие сроки заключения.’]территории[/footnote]. Позже все они были осуждены за попытку незаконного пересечения границы. Р. Шмуэл был признан виновным и приговорен к ссылке — во второй раз! Там он, несчастный, и остался, скончавшись в канун святой субботы главы «Бой», 5 швата 5709 (4 февраля 1949) года. Удостоиться захоронения на еврейском кладбище ему не довелось. Да отомстит Всевышний за его кровь и да будет его душа вечно связана с Источником жизни!

Его сын Яаков и дочь Сара (как и многие другие любавичские хасиды) остались в СССР, женились и создали настоящие хасидские семьи — для чего в то время нужно было идти буквально на самопожертвование. Выехать им, наконец, удалось только в 5731 (1971) году.

Такой дорогой и святой еврей был р. Шмуэл Креславер! Я до сих пор прекрасно помню, как он по полчаса проверял кисти своего талеса перед молитвой. Еще я помню слова, которые он любил повторять, — стих из Теилим (117:2): «Ибо велико милосердие Его к нам». И объяснял: даже если кажется, что помощи ждать неоткуда, надо верить в то, что милосердие Всевышнего все одолеет!

Эшелоны из Лемберга закончились!

Вышеупомянутый эшелон был последним из тех, на которых съехавшиеся в Лемберг хабадники пытались выскользнуть из СССР по поддельным польским документам. После него советская власть перекрыла эту лазейку.

Вскоре после этого внезапно, буквально в одну ночь, в Лемберге (Львове) были арестованы многие любавичские хасиды, также ожидавшие возможности покинуть СССР. (Не только попытка пересечь границу по «не совсем кошерным» документам, но даже и само их пребывание во Львове оказалось нарушением советских законов. Во-первых, если человек куда-то приезжал, он должен был зарегистрироваться по месту своего проживания. Во-вторых, все приграничные города считались «закрытыми», и, оказавшись там, человек автоматически попадал под подозрение в том, что он планирует бежать из СССР за границу.) Тем, кого не арестовали сразу, пришлось бежать из Лемберга. Некоторым это удалось, других настигли и тоже арестовали… В любом случае «лембергская глава» истории Хабада завершилась.

Моя семья во главе с тестем — р. Яаковом Зейде

Моя семья во главе с тестем — р. Яаковом Зейде

Я поселяюсь в Лемберге

Я, однако, подумал: «Куда мне бежать?!» — и так и остался жить в доме Мордехая (Мотла) Шенкера, куда пере­ехал незадолго до начала всех этих событий.

22 кислева 5707 (1946) года состоялась моя свадьба с г‑жой Геней-Ханой Зейде. Церемонию бракосочетания провел Яаков Гурарье.

Я нашел работу по своей специальности — переплавка металлолома. Начальник-нееврей был вполне доволен моей работой. Кроме того, мне не составило особого труда договориться с ним, что я не буду работать по субботам и в еврейские праздники: он был человек сильно пьющий, и за взятку в виде некоторого количества водки разрешил мне в эти дни на работу не приходить. К сожалению, некоторое время спустя предприятие, на котором я работал, закрылось. Оказалось, что мой начальник занимался не вполне законной деятельностью — скупал для переплавки краденое и т. п. 

В Лемберге тогда работала крупная фабрика по переплавке металлолома. Когда я пришел туда, инженер сказал мне: «Мы сейчас дадим тебе что-нибудь переплавить и посмотрим, годишься ли ты для этого дела» (нужно отметить, что плавка металла — тяжелая и вместе с тем довольно тонкая, «ювелирная» работа).

Моя работа, очевидно, его удовлетворила, так что вопрос о моем трудоустройстве решился благоприятно.

Когда я проработал на новом месте неделю, меня вызвал начальник и сказал, что если я собираюсь трудиться на постоянной основе, а не временно, как было до этого, то должен написать заявление о приеме на работу, а он составит договор, где будут указаны все условия — моя зарплата и т. д. Я решил воспользоваться моментом и рассказать начальнику, что не работаю по субботам:

— Тут такое дело: я страдаю от некоей «болезни», так что сомневаюсь, что вы сможете дать мне эту работу…

— Что это за болезнь такая? — удивился он.

— Она заключается в том, что я не работаю по субботам.

— А как насчет воскресенья?

— Да, — ответил я, — по воскресеньям работать я могу.

— Ну, раз так, то я готов взять тебя, — сказал начальник и продолжал: — Мы дадим тебе помощника, который будет работать вместе с тобой. В субботние дни он будет приходить и подготавливать тебе работу на весь воскресный день, когда у всех рабочих (включая и твоего помощника) выходной. А ты по воскресеньям будешь приходить на фабрику (охранники получат распоряжение, что должны будут тебя пропускать) и работать в одиночестве, восполняя пропущенный субботний день.

Понятно, что я охотно согласился на такие условия, и в ближайшие несколько месяцев действительно так и делал: в шабос на работу не приходил, а вместо этого работал по воскресеньям.

Как-то посреди недели, находясь на рабочем месте, я вдруг увидел, что фабричный партийный функционер стоит неподалеку и внимательно следит за тем, как я работаю. Он не произнес ни слова — только наблюдал за моей работой. А спустя короткое время после его ухода явился посланец, сообщивший, что меня вызывают «туда», то есть — в фабричное управление, к начальству.

Придя туда, я обнаружил, что в комнате находится весь фабричный «президиум», и сразу понял, что дело пахнет не очень хорошо. Мне предложили сесть и после общих вопросов (мое имя, возраст и т. п.) глава фабричного парткома обратился ко мне со следующими словами:

— Сколько можно?! До каких пор все будут терпеть твои фокусы?! Все работают по субботам, одного тебя нет на рабочем месте! Более того — ты приходишь в воскресенье и находишься на фабрике один. Где это слыхано — разрешать человеку работать самому?!

— Если вам не нужна моя работа, — ответил я, — то я могу уволиться!

— Нет, ты нам нужен! Но ты должен работать наравне со всеми!

— Но я обо всем договорился с главным инженером, — сказал я. — Мы условились, что я не работаю по субботам, а вместо этого прихожу в воскресенье. Если вас это не устраивает, то я готов оставить работу.

— Нет-нет! Ты не можешь уйти, ты нам нужен, — повторил он и продолжал: — С кем ты встречаешься? Кто повлиял на тебя, что ты стал соблюдать субботу?!

— Я ни с кем не встречаюсь, и никто на меня не повлиял, — ответил я. — А работать по субботам я не могу, потому что так написано в святой Торе. Вот с Торой я и «встретился», и она повлияла на мое решение не работать в шабос.

— Этого не может быть! — воскликнул главный фабричный коммунист. — Ты же еще совсем молодой человек, как ты мог всего этого набраться? Может, вокруг тебя есть какая-то группка людей, под влияние которых ты попал?

— Нет никакой группки! Я сам по себе. Точнее, я, Тора и Всевышний, а больше никого и ничего не знаю!

В таком ключе разговор продолжался еще некоторое время. Парторг продолжал на меня давить.

— Знаете что? — сказал я ему в конце концов. — Я в субботу никогда не работал и работать не буду! Если вас это не устраивает, то, повторю, я готов уволиться!

Я вынужден бежать из Лемберга

Видя мою решимость не работать в шабос, парторг обратился к главному инженеру: «Ну, мы должны освободить его от работы. Если он не согласен идти одним путем с нами, он нам не нужен!»

Что ж, ладно. Если я им не нужен — не надо. Как полагалось, я написал заявление, что прошу освободить меня от работы, и был-таки от нее освобожден.

В Лемберге тогда жил [footnote text=’Представитель одного из направлений в хасидизме — сквирского, получившего свое название от города Сквира (сейчас — Киевская область, Украина). ‘]сквирский[/footnote] раввин по имени Мани Сегал (Мани-раввин). Когда его жена Хайке услышала, что меня уволили за отказ работать по субботам и что я ясно заявил коммунистам, что никогда не работал в шабос и не собираюсь в дальнейшем, то сильно испугалась и стала убеждать меня, что оставаться в Лемберге для меня теперь станет смертельно опасно.

Не следует забывать, что все это происходило еще в то мрачное время — в 1948 году. У коммунистов-убийц тогда действовал такой порядок: человека, который когда-то уже сидел, могли снова упечь в тюрьму за любую мелочь! Логика здесь была такая: хоть этот человек уже отсидел свой срок, сам факт его осуждения говорит о том, что он склонен нарушать закон, а новое нарушение закона это только подтверждает. Значит, надо его опять посадить!

Поэтому неудивительно, что ребецн Хайке Сегал так за меня перепугалась. Она пришла ко мне домой и подняла крик, что я должен немедленно бежать из Лемберга!

Ну, раз для меня смертельно опасно тут оставаться, надо бежать. Только куда?

В Лемберге я жил в доме Мордехая (Мотла) Шенкера. У его семьи были родственники в Харькове, и было решено, что я должен ехать к ним. Так я и сделал — уехал из Лемберга в Харьков.

На новом месте у меня началось новое изгнание — голус Харьков. Надо было начинать все сначала — искать работу, снова сталкиваясь с проблемой соблюдения субботы, и так далее. Словом, голус Лемберг закончился, и начался голус Харьков.

Перевод с идиша [author]Цви-Гирша Блиндера[/author]

КОММЕНТАРИИ
Поделиться

На их плечах: Фрида Динер

В одной из квартир на нашей площадке жила коммунистка‑врач. Толик в это время уже стал приглашать к себе товарищей, и однажды пришел к нам какой‑то парень с огромной бородищей и случайно ошибся дверью. Он позвонил к этой женщине‑врачу, та открыла, у нее в руках кастрюля была — так она уронила кастрюлю от испуга. «Фрида Самойловна, какие парни стали ходить к Толику! Я так за него волнуюсь». Что я могла ей сказать?

Всё в руках Небес

Если еврей укрепляется в своей вере и уповании, Всевышний даст ему повод для служения в радости. А если он укрепится в вере настолько, что это начнет влиять на всю его повседневную жизнь, такой человек воистину «черпает» Свыше Б‑жественное благословение. Так что можно воочию увидеть, что упование себя оправдывает.

Недельная глава «Ки тиса». Между стремлением к истине и стремлением к миру

Нельзя думать, что для руководства людьми достаточно одного лишь страстного стремления к истине и правосудию. Моше нуждался в человеке типа Аарона, чтобы объединить народ. Словом, лидерские качества — это умение объединить в общий хор разные темпераменты, бурно дискутирующие голоса и плохо гармонирующие между собой ценности