Материал любезно предоставлен Mosaic

Известный специалист в области еврейской социолингвистики Сара Бенор прислала мне письмо по поводу моей колонки, где речь шла о еврейско‑немецком арго под названием «лахудиш». Многочисленные заимствования из иврита, характеризующие лексику этого языка, до сих пор хорошо известны нееврейским жителям баварского городка Шопфлох. В своей колонке я упомянул: хотя принято считать, что название «лахудиш» восходит к ивритскому «лашон а‑кодеш», «святой язык», куда вероятнее, что оно произошло от «[Schopf]loch jüdisch», то есть «еврейское наречие Шопфлоха». Это не моя идея. Я наткнулся на нее в описании лахудиша, и она показалась мне убедительной.

Но Бенор показала мне, что это не так. Похожие имена, сообщила она, давали и другим еврейско‑немецким жаргонам Юго‑Западной Германии. Там были и лекудеш, и лотегориш, так что логичнее предположить, что все это вариации на тему лашон а‑кодеш, чем предполагать, что каждое название имело свое происхождение, но почему‑то результат оказался похожим. Поэтому я беру обратно свои слова в поддержку теории о [Schopf]loch jüdisch.

Можно спросить, однако, почему баварские евреи стали называть лашон а‑кодеш — традиционным еврейским наименованием иврита — такие жаргоны, как лахудиш. Потому что в их словаре содержался значительный ивритский компонент? Но ведь все еврейские наречия богаты заимствованиями из иврита — именно это во многом и делает их еврейскими. Может быть, потому, что носители этих жаргонов были люди смешливые и их веселило приравнивание к святому языку своего варианта немецкого, который зачастую они использовали, чтобы прятать секреты или другую инсайдерскую информацию от неевреев? Вполне возможно, так и было, особенно учитывая то, что носители лахудиша действительно обладали чувством юмора.

То же самое можно сказать и о носителях лекодеша из Рексингена — городка в соседнем с Баварией регионе Баден‑Вюртемберг. «Многие из известных нам текстов, произносимых на лекудеше, — отмечает англо‑израильский лингвист Ярон Матрас в статье, которую переслала мне Бенор, — содержат насмешки над другими людьми и прочие формы нарушения стандартных правил вежливого общения, но так, чтобы избежать наказания, которое обычно следует за обсуждение табуированных тем в общепонятной коммуникации».

Пример тому мы видим в выражении на лахудише «Schomajem nefiches Joum» («день райского пердежа») — так носители этого языка называли христианский праздник Вознесения. Матрас предлагает еще один довольно грубый пример, взятый из записей, сделанных в Рексингене уже в середине восьмидесятых годов ХХ века. Респонденты были христианами, и в их речи сохранилось влияние лекудеша. Этот пример особенно интересен, потому что здесь не евреи на своем тайном языке смеются над неевреями, как это было в случае с Schomajem nefiches Joum, а, наоборот, христиане, знающие еврейское наречие, вышучивают евреев.

Так, житель Рексингена вспоминает случай, который произошел полвека назад, когда нацизм еще не положил конец еврейскому присутствию в городе. Он рассказывает, что еврей, насмехаясь, сказал христианке: «Hasch scho z’morje gseifelt?» Диалектный элемент здесь двоякий: регионализм «hasch scho z’morje» («ты утром уже») — на стандартном немецком было бы «hast schon heute Morgen», а глагол «gseifelt» — это прошедшее время от ивритского существительного «сефель». В лютеровской Библии «сефель» переводится как «Schale» («чаша»), и поэтому на шопфлохском лахудише «сефель байис», то есть «комната сефель», означает ванную или туалет. В Рексингене это слово имело то же значение, и еврей, говоривший на лекудеше в уверенности, что женщина его не поймет, с издевкой спрашивал, ходила ли она утром в туалет.

Однако, по словам информанта, женщина куда лучше знала лекудеш, чем полагал невежливый шутник. «Ja, wart amol» («Да, подожди минутку»), ответила она и вскоре вернулась с ведром воды, которое вылила еврею на голову со словами: «So, etzt hasch du au z’morje gsejfelt» («Теперь и ты тоже сходил в туалет сегодня утром»). На это мокрый до нитки пораженный еврей воскликнул: «Schumajess kiess, die goja hat v’roumelt!» («Г‑споди Б‑же мой, гойка поняла!»).

«Schumajess kiess», объясняет Матрас, происходит от «шма ве‑аскес» («слушай внимательно») — лекудешская вариация на тему ивритского «аскет у‑шма»: с таким требованием обращался Моше к сынам Израиля в книге Дварим. Еврей сам оказался жертвой своей шутки, потому что женщина, как сообщил информант, работала в еврейском доме и нахваталась лекудеша у хозяев.

Это забавная история. И хотя Ярон Матрас, которому мы ею обязаны, профессиональный лингвист, а я просто любитель, не могу упустить возможность кое в чем его поправить. В примечаниях к этой истории Матрас возводит «сефель» и лекудешский глагол «сейфела» к ивритскому «зевель», то есть «навоз» или «экскременты», так что «сефель байис» дословно означает «комната экскрементов», а не «комната чаши». И хотя такое толкование само по себе логично, оно не объясняет байку рексингенского информанта, потому что женщина выливает еврею на голову не ведро навоза, а ведро воды. Может быть, на лекудеше слово «сефель» означало не столько чашу, сколько ведро, но это не так уж важно.

Важно то, что еврей получил по заслугам — и еще что были когда‑то в Германии места, где евреи и христиане жили так близко друг к другу, что тайный еврейский язык зачастую оказывался не таким уж тайным.

Оригинальная публикация: How German Jews and Non‑Jews Laughed at Each Other in Not‑So‑Private Languages