Продолжаем совместную с проектом «Земелах: советские еврейские эго-документы» серию публикаций, представляющую некоторые из новых поступлений в корпус. Журнальная публикация рассказывает об источнике и его авторе и содержит комментированные фрагменты текста; полный текст читайте на Zemelah.online.
Гнусавя и рыча
Наум Коржавин
Один из самых пронзительных фильмов о Большом терроре — «Утомленные солнцем» воздействует на зрителя прежде всего контрастом: летней дачной безмятежности с ее старым штакетником, корабельными соснами, белыми платьями, «Вечерним звоном» — и подминающего ее гусеницами танков, вспарывающего выстрелами государственного насилия, таящегося в умолчаниях и яростном шепоте, в блеске черного автомобиля.
Этот контраст — дачного благополучия большевистской элиты, в том числе и сделавших головокружительные карьеры выходцев из местечек, и надвигающегося, иногда предчувствуемого страшного конца — примета эпохи, нашедшая отражение во многих мемуарных текстах. Например, Раиса Марковна Аксельрод, младшая сестра Моисея Аксельрода, сына смоленского еврея‑часовщика, дипломата и сотрудника нелегальных резидентур в Турции и Риме, арабиста и преподавателя МГУ, капитана госбезопасности и замначальника Школы особого назначения НКВД, вспоминала в письме к племяннице :
1938 год. Конец июня или начало июля. Утро. Я просыпаюсь в блаженном состоянии. Вчера сдан последний госэкзамен, сегодня воскресенье — выборы в Верховный Совет (тогда это ощущалось как праздник). Моисей обещал заехать и отвезти нашу семью (отец, мать, мой муж Петя и я) к себе на дачу, кажется, в Краскове. Дача не личная, государственная. <…>
День ясный, жаркий. Лето 38 г. было очень жарким. Мы проголосовали. Приехал Моисей. Сели в машину. Он сам ее водил. Выехали за город. Чудесный воздух. Родители мои ошеломлены: их сын многого достиг — образованный, ученый, читает лекции в Московском и Ленинградском университетах. Ему государство дает дачу, машину. Могли ли они когда‑либо мечтать об этом! Все улыбаются, радостны. У Моисея тоже хорошее настроение. Он рад, что доставил нам такую радость. На даче все было отлично. Я упражнялась в стрельбе из духового ружья. <…> Счастливые и радостные тем, что Моисей был все время с нами и был очень внимательным, мы возвращаемся домой. Только мама моя была грустная. Моисей спросил: «Мама, что с тобой?» Мама ответила: «Как высоко ты, сын, залетел». Он: «Ну, так радуйся, мама!» — «Ой, сын, больнее будет падать!» Ведь это был 1938 год.
Моисея Марковича Аксельрода арестовали 16 октября того же года и расстреляли в феврале следующего.
Сочетание тех же мотивов: ошеломительного успеха в советской Москве выходцев из бедной местечковой семьи, привилегированного летнего отдыха, пожалованных государством благ (машины и дачи), безоблачного счастья детей и радостного удивления прибывших из местечка родителей и скоропалительной расправы над этими преданными работниками молодого государства, омрачившей дальнейшую жизнь их детей, — мы встречаем в автобиографических текстах членов семьи Каплан, три из которых представлены в корпусе «Земелах» . Мы начнем с описаний дачной идиллии и ее краха в мемуарах поколения детей и продолжим краткими биографиями семьи из текстов самих репрессированных.
Дочь Рахили Каплан, старшего экономиста в Наркомате тяжелой промышленности, и Арона Гайстера, заместителя наркома земледелия, уроженца местечка Златополь под Елисаветградом, старшего из шестерых детей кожевенника‑закройщика, Инна Шихеева‑Гайстер начинает свои мемуары «Дети врагов народа», написанные в начале 1990‑х годов, с воспоминаний о детской жизни — зимой в Доме правительства, летом — на даче, сначала в том же Краскове, где отдыхали Аксельроды, а позже, с 1935 года, на Николиной Горе:
Участок был прямо над рекой на высоком берегу. Дача была большая, двухэтажная, шесть комнат. Брат мамы Вениамин не без тайной зависти называл ее виллой . Огромная веранда. <…> Все основное время мы проводили на Москве‑реке. От нашей дачи вниз к реке папа построил лестницу <…> ступенек сто, не меньше. Еще долго после нас ее называли лестницей Гайстера. <…> еще папа любил заниматься садом и огородом . С сельскохозяйственной выставки он привез и посадил саженцы яблонь, вишен и груш, вскопал огород. В кадке росло лимонное дерево, на котором даже выросли плоды. Он еще кур развел. Привез какую‑то особую породу кур — леггорн. Белых‑пребелых. <…>
В мае 37‑го г. из Польши приехала бабушка Гита, мамина мама. Жила она в маленьком городишке Зельва с младшей дочерью Таней. Поехала в гости одна, навестить своих старших детей. А было их много — семь сыновей и дочек. <…> Бабушка Гита не знала русского языка. <…> Вечером все семеро детей с женами и мужьями пришли к ней. Много лет прошло с тех пор, как они молодые один за другим покинули родной дом. Можно только догадываться, о чем она думала. Интересно, какую судьбу она молила у бога для своих еврейских детей, без всякого образования, из захудалого местечка? А теперь перед ней были взрослые преуспевающие люди. Все они с высшим образованием. Инженеры, полковники, доктора наук. А моя мама, по ее понятиям, была «госпожа министерша»! <…> Я была на этой встрече. Бабушка по еврейскому обычаю была в парике. Меня также удивило, что ела она только из посуды, которую специально привезла с собой из Польши. Запомнилась ее темная юбка колоколом до самого пола. В тот день она, наверно, впервые в жизни была по‑настоящему счастлива. Пожив какое‑то время у [дочери] Липы, она поехала на дачу к [сыну] Вениамину <…> В конце июня она собиралась ехать к нам на дачу на Николину Гору. Погода была в это время чудесная. В тот день, 27 июня 37‑го г., папа и мама утром были на даче. Еще перед отъездом папа успел ловко вынуть из моей ноги очередную занозу и замазать ранку йодом. Садясь в машину, он сказал [домработнице] Наташе: «Наташа, вы последите за Валюшкой!» Валюшке был ровно год и один месяц, Наталке — семь лет, а мне через два месяца должно было исполниться двенадцать.
В тот день родители обещали приехать вечером. Среди ночи я проснулась от маминого голоса: «У меня нет ключа от ящиков этого стола. Не знаю, куда она положила ключ». Я поняла, что разговор идет о моем столе. <…> У стола стояли двое в военной форме. <…> Когда они выходили из комнаты, я позвала маму. Она подошла ко мне вся в слезах: «Доченька, арестовали папу!»
Двоюродная сестра Инны Ароновны Нина Ефимовна Каплан‑Ганжуро, дочь Хаима (Ефима) Каплана, брата Рахили, полковника и преподавателя Военно‑химической академии, тоже отдыхала тем летом на Николиной Горе. В мемуарах «Жизнь моя, иль ты приснилась мне» она вспоминает об аресте Гайстеров и о последовавших через несколько месяцев арестах ее собственных родителей:
Меня на все лето пристроили на дачу к папиной сестре. <…> Я очень обрадовалась, узнав, что все лето проведу под Москвой на Николиной Горе. Николина Гора— пригород Москвы, где в основном находились правительственные дачи. Мой дядя Арон Гайстер в то время был заместителем Наркомзема, и на Николиной Горе у него была чудесная двухэтажная дача. Мне она показалась настоящим дворцом. У меня на втором этаже была своя маленькая комнатка. Рядом со мной детская, комната моих двоюродных сестер Ины и Наталки. Их маленькая сестра Валюшка, которой было всего 10–11 месяцев, спала в комнате с домработницей Наташей. Дядя и тетя оба работали. Утром они уезжали в Москву и возвращались только вечером. На даче было очень много цветов, особенно роз. Росло лимонное дерево, на котором уже появились маленькие плоды. <…>
На Николиной Горе все было очень интересно. Особенно интересно было на речке. Инка знала, с какого мостика удобнее всего было нырять. От каждой дачи отходил свой маленький мостик к речке. Обычно договаривались встречаться у мостика Вышинского . В плохие, дождливые дни собирались у Наташи Керженцевой и на широченной тахте играли в «дурака». Мы с Иной очень любили читать в саду, расстелив на траве одеяло. Однажды я увидела на одеяле вышитые буквы «С. О.». Инка мне объяснила, что это одеяло Серго Орджоникидзе, который был большим другом Арона Гайстера, часто бывал у них в доме.
Очень дружны были Гайстеры с Безыменским . <…> Очень хорошо помню, как нас всех, в том числе и меня, Безыменские пригласили к себе. Мы пили чай на террасе, а я не сводила глаз с Безыменского. Это был первый поэт, которого я видела так близко! <…> Темой разговора была новая машина ЗИС, которую несколько дней назад получил Гайстер.
В один из вечеров Гайстеры не вернулись из Москвы. На даче часто говорили о происходящих арестах, но как‑то мне казалось, что ни ко мне, ни к нашей родне это не имеет никакого отношения. Ведь арестовывают врагов, а я ведь знаю, какой мой папа и все наши родственники настоящие большевики! Мне мама часто рассказывала, как она еще совсем девочкой работала в ЧК вместе с Дзержинским, как познакомилась с папиной сестрой Рахилью, Инкиной мамой, какими настоящими людьми и революционерами были все папины братья и сестры! <…>
Папа часто рассказывал мне о своем тяжелом детстве. Девятилетним мальчиком он ушел из дома, чтобы зарабатывать себе на пропитание. Боролся за Советскую власть, потом много учился. И сейчас еще много учится. Нет, ничего общего не может быть между папой, нашими родными и врагами Советской власти!
Но оказалось, что дядя с тетей не вернулись на дачу, потому что они арестованы. Какая‑то ошибка! Все должно выясниться! Все должно быть хорошо! Больше всего волновалась домработница Наташа. Нужно было как‑то выехать в Москву, а никакой связи, кроме автомобильной, между Москвой и Николиной Горой не было. Помню, что даже Безыменские отказались вывезти детей Гайстера в Москву. Как нас всех потом вывезли в Москву, не помню. Ничего не помню, кроме охватившего меня ужаса.
И вот я дома. Папа стал каким‑то молчаливым, задумчивым. Буквально через два дня узнаем, что арестовали и остальных папиных сестер, Адассу <…> и Липу <…>. Папа повторяет все время одно: «В Советском Союзе зря никого не арестовывают». Он стал возвращаться с работы очень поздно. Мы с мамой всегда ожидали его с нетерпением. Он рассказал в [Военно‑Химической] Академии об аресте своих сестер, об аресте Гайстера.
В октябре 1937 года папу исключили из партии, демобилизовали. Мы продолжали жить в доме Военно‑Химической академии . Каждый день узнавали о новых арестах. Как‑то, видя папу очень грустным, я подошла к нему. Он обнял меня: «Запомни, Ниночка, я плохого ничего не делал». Папа получил назначение в город Кинешму научным сотрудником или каким‑то инженером на Дмитриевский химзавод. Он бодрился, когда уезжал. Но я видела, что он страдает. <…>
Я перестала выходить во двор. Вечерами обычно читала или штопала чулки. Мама каждый день писала папе письма, а я и Неллочка к ее письмам дописывали несколько слов от себя. В одном из писем папа написал, что приехать к ноябрьским праздникам, как собирался, не сможет, но постарается приехать на Новый Год. <…> Но папа не приехал. <…> За письменным столом сидела мама вся в слезах, поддерживая голову руками. Около мамы младший папин брат Левка, которому в то время было года 22. Левка работал на заводе Сталина, а вечерами учился в Баумановском училище. Неллочка и Леник, притихшие, сидели за большим обеденным столом и делали уроки, а может быть, просто занимались какими‑то своими делами. Я подбежала к маме. На письменном столе лежал пакет с нашими письмами к папе. На пакете было написано «Находится в заключении». Лева уехал. Было решено, что на следующий день после работы мама поедет в Прокуратуру на Пушкинскую, 15. <…> Мама домой приходила поздно. После работы она, не заезжая домой, бегала по разным учреждениям, наводя справки о папе. Часто стала приходить к нам мама Гены Пурринга тетя Катя . Она уговаривала маму забрать детей и уехать из Москвы. Под Ленинградом, в Кингисеппе, у нее живет сестра. Можно поехать туда. Мама сможет устроиться работать в школе. Нужно как‑то пережить это трудное время. Позже, когда маму арестовали, а нас забрали в детский дом, тетя Катя так и сделала: забрала детей и уехала из Москвы. Но в то время мама никого не слушала. «Мой муж никогда не был врагом народа», — твердила она. <…>
В марте мама сказала, что у нее есть несколько свободных от работы дней, и она должна уехать в Кинешму, чтобы там узнать обо всем подробнее. Она оставила мне деньги, попрощалась с нами и уехала. Через 2–3 дня она вернулась. Похудела, появилось много седых волос, а глаза как‑то лихорадочно блестели. Всем, кто к нам заходил, она говорила, что ее допрашивали очень вежливо, что она дала по делу папы письменные показания, что в конце показаний написала: «Мой муж никогда не был врагом народа». «Теперь все проверят, убедятся, что папа ни в чем не виновен, и его отпустят», — говорила она нам. Но все равно после работы она продолжала бегать по каким‑то учреждениям. <…>
11 мая домой принесли повестку. Маму вызывали в Прокуратуру СССР на 13 мая к 12 часам дня.
— Вот видите! Все будет хорошо! Сверили мои показания с папиными. Может быть, мы даже вместе вернемся!
13 мая утром, до работы, она наварила кастрюлю картошки.
— Когда ты придешь из школы, поджарьте для себя картошку. Я приду и тогда что‑нибудь приготовлю. Я отпрошусь сегодня с работы. Может быть, удастся прийти пораньше, ведь я уже в 12 часов буду в Прокуратуре.
Пораньше она не пришла. Она вообще не пришла .
В семейном архиве сохранилась также делопроизводственная автобиография Рахили Израилевны Каплан (1897–1970), жены, на момент написания уже вдовы, Арона Гайстера, матери Инны Шихеевой‑Гайстер и тети Нины Каплан‑Ганжуро. Это текст иного жанра — он призван дать сухую фактическую выжимку из жизни и, разумеется, не описывает в красках страшные минуты гибели семейно‑дачной идиллии под сапогами энкавэдэшников, но показывает характерную биографическую траекторию молодых евреев из местечек, оседлавших революционную волну и с энтузиазмом и самоотдачей строивших новое государство: головокружительным серпантином вверх — и одномоментно и окончательно вниз:
Я родилась в 1897 году в местечке Зельва Гродненской губернии в бедной семье мелкого служащего. В 12 лет я уже работала у портнихи ученицей. В 1910 году отец отвез меня в Варшаву учиться специальности соломщицы‑мотористки на факультете соломенных шляп. В Варшаве на фабрике я проработала до 1915 года. Участвовала в забастовках рабочих фабрик этой отрасли. С 1915 года по июль 1918 работала в Москве на фабрике соломенных шляп имени Биргера. После Октябрьской революции была председателем завкома фабрики, была членом правления союза шляпочников и шляпочниц города Москвы. Летом 1918 года закончила 14‑ю инструкторскую школу ВЦСПС . По окончании школы профдвижения работала инструктором МГСПС ЦК швейников. В 1922 году ВЦСПС командировала меня на рабфак имени Покровского. Я закончила рабфак, институт народного хозяйства им. Плеханова. После окончания я работала экономистом в Госплане, Наркомлесе . С 1935 года по момент ареста работала в Наркомтяжпроме начальником планового отдела Главгаза, затем старшим экономистом планового отдела сектора Наркомтяжпрома .
27 июня 1937 года был арестован мой муж, Гайстер Арон Израйлевич, член бюро комиссии Советского контроля, заместитель народного комиссара земледелия. 1‑го сентября была арестована я как член семьи несмотря на то, что у меня было трое маленьких детей (11 лет, 6 лет и годовалая). В заключении я пробыла до 1946 года . По возвращении работала экономистом цеха на электрокабельном заводе гор. Кольчугина . В 1949 году были арестованы и высланы в Казахстан мои дочери — за отца. Я вынуждена была оставить работу на заводе и поехать с ними. С тех пор прекратилась моя производственная работа.
В партии я с января 1919 г. Всегда выполняла посильную нагрузку. Никогда не была оппозиционеркой… [На этом рукопись обрывается.]
Четвертый текст в нашей подборке дает портрет семьи на фоне эпохи, вкратце описывая блестящие карьеры всех детей бедной зельвенской семьи, и в то же время фокусируется на моменте слома счастливой жизни в самом ее расцвете, совпавшем, как и в истории семьи Аксельрод, с моментом встречи поколений, местечкового прошлого и советского настоящего. Это мемуарный очерк Вениамина Израилевича Каплана (1902–1990), брата Рахили Израилевны и дяди Инны и Нины. Он окончил МГУ, стал историком, специалистом по истории США, работал в Институте мирового хозяйства и мировой политики (ИМХМП), В 1949 году Каплан наряду с другими «безродными космополитами в исторической науке» в Академии общественных наук был предан идеологическому осуждению за «низкопоклонство» перед Америкой и уехал в Киргизию, где возглавил кафедру политэкономии Фрунзенского медицинского института. В 1953‑м был репрессирован, в 1954‑м освобожден, с 1956 года работал в Институте мировой экономики и международных отношений АН СССР, считавшемся преемником ИМХМП. Издал — под фамилией Лан — книги «Классы и партии в США», «США от Первой до Второй мировой войны», «США в военные и послевоенные годы (1940–1960)» и др.
Бабушка Гита поехала в Москву в мае 1937 г. Бабушка Гита родилась в 60‑х годах XIX века в 12 километрах от Зельвы в местечке Деречин в бедной, но гордой своей родословной семье. Ее дед по материнской линии был раввин Илья, которого ласково называли «реб Эленке». Он написал комментарии к Талмуду под названием «Взгляд Ильи» .
Она была красива в молодости и в старости, сохраняла долго осанку и силу. Ее грамотность сводилась к тому, что умела молиться на древнееврейском языке и с трудом сочинять письма на жаргоне. Она была разборчивой невестой, долго упорствовала. Но когда ей минуло 28 лет, оказавшись по тем временам безнадежно старой девой, она покорилась судьбе, вышла замуж за Израиля Каплана, не соответствующего ее запросам и грезам.
Израиль был моложе Гиты на два года. Он был молодым человеком приятной наружности, добрым, обожал свою Гиту 37 лет, которые он до своей смерти в 1931 г. с ней прожил. Но не имея профессии, ни образования, он оказался малоприспособленным к жизни и тем более к содержанию большой семьи. Из пяти сыновей своего отца он единственный был солдатом. В армии он играл на трубе в полковом оркестре. Но свой музыкальный опыт он никак не мог использовать после окончания военной службы. В отличие от своих земляков он не умел торговать. Одно время до Первой мировой войны он работал весовщиком на мельнице за 16 рублей в месяц. В добавление он пользовался пылью, оседавшей толстым слоем на стенах мельницы, как кормом для коровы, а также участком для огорода. Об этом времени вспоминали в семье Каплан как лучших годах жизни.
На Гите лежало бремя не только ухода за восемью детьми, но и их прокормления. Основным источником питания служили огород и корова, которые обеспечивали семью картофелем, овощами и простоквашей. Масло, которое она взбивала, продавалось. Она сама пекла ржаной хлеб наполовину с картошкой.
Ее труд был тяжелее работы любого каторжника. Летом ее рабочий день тянулся от рассвета до темноты. С первыми лучами солнца она копалась на огороде, окучивала, полола. Потом она спешила начистить ведро картофеля — завтрак для семьи, топить русскую печь, доить корову. Раз в неделю она баловала детей, готовила им оладьи из тертой сырой картошки на постном масле, которым гусиным пером она смазывала сковородку.
Дети выросли в бедности, в крайней нужде, здоровыми, не дурными собой. Но им досталось немало.
Старшая дочь Рахиль начала подростком работать на фабрике в Варшаве. Своими неокрепшими ногами она крутила 12–14 часов швейную машину для изготовления соломенных шляп. Она приезжала домой на пасху, привозила каждый раз папе целых 25 рублей. Во время войны, когда немцы наступали на Варшаву и фабрика эвакуировалась, Рахиль следовала за ней, захватив с собой маленькую сестренку, нежную Танечку. После Октябрьской революции, оказавшись в Москве, Рахиль вступила в партию, стала активным деятелем профсоюза рабочих швейной промышленности, членом его Центрального комитета. В 1919 г., будучи в Гомеле как представитель ЦК на губернской конференции швейников, она познакомилась с редактором местной газеты студентом Ароном Гайстером и вскоре вышла за него замуж. Гайстер, переехав к Рахили в Москву, ряд лет учился. После окончания Института красной профессуры в середине двадцатых годов он быстро продвинулся по научной и служебной лестнице, стал членом президиума Коммунистической академии, вице‑президентом академии сельскохозяйственных наук, заместителем председателя Госплана СССР, когда Куйбышев был председателем. 1937 год застал его заместителем наркома земледелия СССР с квартирой в доме правительства, с виллой на Николиной горе, с персональной машиной, с кремлевской столовой и со многими другими благами. Никогда Гита не могла мечтать, что ее дочка будет женой товарища министра.
На год моложе Рахили был сын Хаим. Он тоже рано начал работать на фабрике в Варшаве, сбивал ящики и выполнял другие подобные поручения. Во время войны он около трех лет под немецкой оккупацией работал чернорабочим на железной дороге. В 1918 г., когда после Брестcкого мира фронт стал подвижным, он пробрался в Советскую Россию, поступил добровольцем в Красную армию и участвовал в гражданской войне, стал командиром взвода. Потом в течение пятнадцати лет он чередовал службу и учебу и в конце концов окончил Военно‑химическую академию. 1937 год застал его в чине полковника помощником начальника этой академии.
Третий сын, Вениамин, родился в 1902 г. Во время немецкой оккупации работал на лесопильном заводе, на строительстве шоссе, на военных складах. В 1918 г. приехавшая в Зельву Рахиль убедила Вениамина ехать с ней в Москву, где он поступил сначала на рабфак, а в 1921 г. на факультет общественных наук МГУ и в технический институт. После окончания МГУ в 1924 г. он был призван на военную службу. Он прошел за 4 года путь от рядового до сотрудника штаба РККА в чине полковника. В 1929 г. демобилизовался и стал младшим научным сотрудником в Институте мирового хозяйства и Мировой политики (ИМХ и МП). В 1937 г. вторым изданием вышел его учебник, он стал доктором исторических наук.
Дочь Липа родилась в 1903 г., самая красивая и умная из сестер. В 1920 г. приехала в Москву, окончила рабфак, затем институт, получила образование инженера‑химика. Веселая, счастливая, много ухажеров, в том числе долговязый Суслов. Познакомилась с венгерским коммунистом Ландором в доме Гайстера, вышла за него замуж, родила дочку . Ландор, став членом ЦК Венгерской коммунистической партии, был направлен на подпольную работу в Будапешт, где его арестовали и посадили на 8 лет. Липа ждала его 5 лет, а потом вышла замуж за инженера Московского автозавода Наума Яковлевича Рабиновича. Родила сына Алика. Липа работала сначала инженером‑химиком на кожевенном заводе, где к ней стал грубо приставать начальник отдела кадров. Тогда она ушла на другой завод.
Сын Пиня родился в 1905 году. В 1920 году приехал в Москву. Самый высокий из братьев. В 1923 году поступил в МГУ. В это время комсомольцев мобилизовали во флот. Попал в военно‑морское училище в Петрограде. После окончания служил в черноморском флоте. Стал военно‑морским летчиком. Отличился в спасательной операции, в 1937 году был слушателем Военно‑воздушной академии.
Третья дочь Адасса родилась в 1907 г. До 1923 года жила в Зельве. В 16 лет вместе с подружками нелегально перешла границу, стала работать на фабрике. Потом на вечернем факультете кончила инженером‑химиком.
Таня родилась в 19[14?].
Лева родился в 19[16?].
В 1929 г. Таня и Лева выхлопотали разрешение навестить родственников в Москве. Таня вернулась в Зельву, говорила, что она не может оставить старых родителей одних. Лева остался учиться [на вечернем отделении Бауманского института], стал инженером, в 1937 г. работал инженером, на ЗИСе.
И вот после долгой разлуки в мае 1937 года семеро детей встречает свою мать Гиту в Москве. Все они с высшим образованием. Шесть старших — члены партии, а самый младший Лева комсомолец. Все они хорошо устроенные, преуспевающие, увлеченные работой, на которой достойно ценили их труд.
С белорусского вокзала ее отвезли на машине Гайстера к Липе, где вечером собрались все дети отпраздновать приезд матери. Ее радость была омрачена, увидев, что у Адассы русский муж, а у Хаима и Пини жены русские. Ее пытались убедить, что они только воспитаны по‑русски, но они еврейского происхождения. Она была достаточно умна, чтобы не верить этому. Но не выдавая своего огорчения, она радовалась вместе со всеми. Все шутили. Вен подобрал особенно понятные ей шутки, анекдоты из жизни религиозных евреев. Она всей душой заразительно смеялась. Никогда раньше никто из детей не видел ее такой веселой, радостной и счастливой.
Не прошел и месяц после приезда Гиты в Москву, как преуспевающих детей постигла беда, ворвавшаяся в их устроенную жизнь как смертоносный ураган, набросившаяся на них как стая ядовитых змей. Первым исчез Гайстер. За ним пришли сотрудники на место его работы. Его забрали в его кабинете в наркомате земледелия СССР. Особое совещание, состоящее, как тогда говорили, из трех человек или из тройки, присудило в сентябре 1937 г. Гайстера к высшей мере наказания… Гайстер поплатился жизнью за дружбу с Куйбышевым.
Гита не успела видеть ни виллы, ни квартиры старшей дочери. Она жила на даче у Бена. Потом соскучившись по любимой дочке, поехала к Липе, где ей пришлось наблюдать страшную картину. При ней арестовали Липу. Начальник отдела кадров на заводе, где раньше работала Липа, преследуя ее, нашел в призывах к бдительности верное средство для расправы. Он отыскал на заводе двух девушек, которые согласились оклеветать Липу. Девушки «вспомнили», что 2,5 года тому назад, когда на заводе проходили митинги по поводу убийства Кирова, они подслушали, что Липа сказала: убили Кирова, убьют и Жданова. Липу вызвали на допрос в районное отделение НКВД. Ее тут же отпустили, так как ложь была слишком глупа. Когда убили Кирова, Липа никак не могла знать, что его место займет Жданов . Но когда арестовали Гайстера, сам следователь, допрашивавший Липу, испугался, опасался, чтобы его не обвинили в притуплении бдительности, о том, что он игнорировал сигнал масс. Липу арестовали. Закрытый суд приговорил ее к лишению свободы в течение десяти лет и в поражении в правах в следующие после заключения пять лет за антисоветскую пропаганду. <…> Липу отправили в Ярославскую тюрьму, где она сидела в одной камере с сестрой бывшей жены Сталина. Потом ее этапировали в район Магадана на лесозаготовки. Она ряд лет работала лесорубом.
После истечения срока заключения, в 1947 г. она вернулась в Москву, где ей жить не разрешили. Она устроилась на работу за стокилометровой зоной. В это время происходили повторные аресты и высылали детей, достигших 16‑летнего возраста. Липа страшно переживала арест двух дочерей Рахили, их младшая сестренка умерла. Она сильно беспокоилась за своих детей. Ее искалеченное сердце не выдержало мучительных волнений. Осенью 1949 г. в возрасте 45 лет красивая, умная, тактичная Липа внезапно умерла [Липа отравилась].
Хаим к 1937 году дослужился до полковника, помощника начальника Военно‑химической академии. Когда последнего арестовали, Хаима сняли с работы и исключили из партии за притупление бдительности, присовокупив к этому приезд матери из Польши. Он уехал работать в Шую . Там его арестовали, а вслед за ним в Москве его жену Гонжуру. Троих детей отправили в детдом. При реабилитации Хаима в 1956 г. характеристику о нем дал министр обороны СССР, маршал Р. Я. Малиновский.
В 1937 г. Павел (Пиня) был слушателем Военно‑воздушной академии. Как полагалось тогда, он подал заявление в партийную организацию об аресте родственников. Когда слушалось его дело на собрании, кто‑то из присутствующих вспомнил, что десять лет назад Павла привлекали к партийной ответственности, когда он служил в черноморском флоте. <…> его по совокупности исключили из партии и академии. Ему дали работу в пароходстве на Аральском море. Он туда переехал с женой и ребенком. Там его арестовали и дали 5 лет.
Адассу арестовали еще раньше, чем Павла. На десять лет.
Бен отделался выговором строгим за притупление бдительности.
Бабушка Гита жила у Бена. Она никак не могла понять, как это ее дети стали арестантами. «Во всем виновата я. Я привезла своим детям беду. Я должна немедленно вернуться домой. Как только я уеду, все станет лучше».
Вернуться в Зельву было нелегко — бабушка просрочила паспорт. Провожал на Белорусский вокзал бабушку Гиту в декабре 1937 г. только один Лева. В 1942 году бабушку Гиту, Таню с мужем и двумя детьми убили фашисты . В том же 1942 г. на фронте погиб ее младший сын Лева. <…>
Воспоминания дочери о Самуиле Галкине
«Это тот дядя, который обещал мне мельницу»
