Я рассказал бы, если бы у меня хватило голоса, только о такой жизни, своей и общей, какой я вижу ее — в ее болезни, угловатости, в ее угрозах, корчах, в ее неразрешенности, в ее ущемлении, различая лишь на самом глубоком дне притаившиеся обещания, невнятный шепот ее надежд и осколки полупризрачного уюта.

Иван Игнатов (Д. Е. Максимов). Письмо Анне Андреевне Ахматовой на тот [footnote text=’Я благодарен Виктории Мочаловой, приславшей мне текст Максимова.’]свет[/footnote]

Эдвард Мунк. Крик. 1893. Музей Мунка. Осло

У Джойса в великом романе «Улисс» Польди Блум, сын еврея и ирландки‑алкоголички, слышит голос отца: «Бедный папа читает мне, бывало, свою Агаду справа налево, водит пальцем по строчкам, Песах. Через год в Иерусалиме. О Б‑же, Б‑же! Вся эта длинная история об исходе из земли Египетской и в дом рабства, аллилуйя. Шма Исраэль Ад‑най Э‑лоэйну… Нет, это другая. Потом о двенадцати братьях, сыновьях Иакова. И потом ягненок и кошка и собака, и палка, и вода, и мясник. А потом ангел смерти убивает мясника, а тот убивает быка, а собака убивает кошку. <…> Каждый пожирает всех, кого может. В конечном счете такова и есть жизнь».

Здесь все напутано. Ангел смерти убьет мясника, а Б‑г убьет ангела смерти, так что все кончится хорошо, как в тяжелом роке писателя Захара Прилепина. Это такая «сборная махновская веселая песня» о бесах, которым Захар выжжет глазницы. У бесов есть своя территория, но они лезут в чужие дела. «Ваше поражение есть мое достижение», — голосит писатель. Представляются черепа в отвалах Освенцима с выжженными глазницами. У них не было своей территории, но они лезли в чужие дела. Эта песня хорошо ложится сверху на плачущий тенор Градского: «Как молоды мы были, / Как искренне любили, / Как верили в себя!» Под кроватью лежит зарезанная козочка, купленная отцом за два зуза.

«Шма Исраэль Ад‑най Э‑лоэйну Ад‑най эхад!» — звучит в черепе Блума голос отца. «Слушай, Израиль, Г‑сподь Б‑г наш, Г‑сподь единый! И люби Г‑спода, Б‑га твоего, всем сердцем твоим, и всею душою твоею, и всем достоянием твоим» (Дварим, 6:4‑5). Нужно растягивать звук, удлиняя слово эхад — «един». Ученик рабби Меира Сумхос говорил: «Всякий, удлиняющий слово един, — удлиняют ему дни и годы его» (Брахот, 13б). Удлиняют — только не в этом мире, а в Мире грядущем, который весь долог. А в этом мире — укорачивают. Как это было с рабби Акивой.

Когда повели рабби Акиву на казнь, было время чтения «Шма». Железными крючьями терзали тело рабби Акивы, а он принимал иго Небес. «Учитель наш, настолько?!» — воскликнули его ученики. «Всю жизнь сокрушался я, читая “всей душою твоею”, даже когда Он берет твою душу. Думал, когда же смогу исполнить сказанное? Неужели теперь, когда это стало возможным, откажусь?» И так долго произносил он слово «един», что на этом слове отлетела душа его. Сошла с небес Дочь Голоса и сказала: «Блажен ты, рабби Акива, ведь душа твоя отлетела именно тогда, когда ты читал это слово». Воскликнули ангелы служения перед Святым, благословен Он: «Такова Тора и такова плата за нее?! “Умерщвляют руки Твои, Г‑споди, умерщвляют” (Теилим, 16:14)». Ответил Он: «Удел их — жизнь» (там же). Сошла с небес Дочь Голоса и сказала: «Блажен ты, рабби Акива, что приглашен для жизни в Будущем мире» (Брахот, 61б). Дочь Голоса — эхо Гласа Б‑жия, который звучал пророкам, пока не было отнято пророчество у Израиля.

Это легко — принимать иго Небес. Достаточно прочесть «Шма» и исполнить. «Итак, Израиль, чего требует от тебя Г‑сподь, Б‑г твой? Того только, чтобы ты боялся Г‑спода, Б‑га твоего, ходил всеми путями Его, и любил Его, и служил Г‑споду, Б‑гу твоему, от всего сердца твоего и от всей души твоей» (Дварим, 10:12). Иисус подтверждает: «Возьмите иго мое на себя и научитесь от меня, ибо я кроток и смирен сердцем, и найдете покой душам вашим; ибо иго мое надежно и бремя мое легко». На кресте Иисус не читал «Шма», как рабби Акива, а вопил стихами Псалма (22:2): «Или, Или! Лама савахфани?», то есть: «Б‑же мой, Б‑же мой! Для чего Ты меня оставил?» И воплями своими ввел в заблуждение стоявших поблизости, тех, кто не знал арамейского. Они говорили: «Этот зовет Илью». Они не поняли языка слабости и отчаяния: «Далеки от спасения моего слова вопля моего. Б‑же мой! Я вопию днем — и Ты не внемлешь мне, ночью — и нет мне успокоения» (21:2‑3).

Все это обветшало и устарело. О кротости ли речь? Песня должна поднимать дух, будить мужское начало, а заодно и начало женское. Слишком много квазислюнявого, квазидоброго развелось. «Я этого не хочу уже больше», — говорит Захар Прилепин. Он следует выводу Блума: «Каждый пожирает всех, кого может. В конечном счете такова и есть жизнь». Старая пасхальная песня о козочке за два зуза, истолкованная на ницшеанский манер. Право сильного быть сильным, пока ангел смерти не убьет мясника, а Б‑г не убьет ангела смерти.

Это суперпроект «Голос». Он продолжается которую сотню лет. Я участвую в нем по мере сил, но мне не хватает голоса. Я рассказал бы, если бы у меня хватило голоса, только о такой жизни, своей и общей, какой я вижу ее — в ее болезни, угловатости, в ее угрозах, корчах, в ее неразрешенности, в ее ущемлении, различая лишь на самом глубоком дне притаившиеся обещания, невнятный шепот ее надежд и осколки полупризрачного уюта.