Университет: Интервью,

Елена Макарова: «Интересовала меня сама жизнь, а не мое место в ней»

Беседу ведет Денис Ларионов 11 июня 2015
Поделиться

Вряд ли Елена Макарова нуждается в особенном представлении: происходящая из литературной семьи (ее мать — поэтесса Инна Лиснянская), она написала свои первые повести в 1970‑х, а позднее — уже после эмиграции — стала куратором выставки художественных работ узников Терезина, арт‑терапевтом, а также автором выдающегося биографического романа о Фридл Дикер‑Брандейс… Совсем недавно в издательстве «Новое литературное обозрение» вышел сборник рассказов и повестей Елены Макаровой «Вечный сдвиг».

lech278_Страница_24_Изображение_0002

Денис Ларионов Расскажите о годах вашего становления.

Елена Макарова Начну с детства. В 1956 году из лагерей вернулись мои дяди и тети, в ту пору мне было пять лет. Некоторые, увы, не вернулись, и я спрашивала у взрослых, куда они делись, где лежат их кости. Взрослые попросили меня не задавать глупых вопросов, за это могут посадить моих родителей. Когда мы переехали из Баку в Москву, меня по ошибке определили в интернат для социально неблагополучных детей, где меня били за фамилию Коренберг, за то, что я не как все, за то, что мои родители писатели, а не алкоголики. Потом я два года была в больнице и два года — в лечебном интернате. В нормальную жизнь я вернулась в 14 лет. Папа отдал меня в подмастерья к скульптору Эрнсту Неизвестному. В мастерской я лепила по его рисункам скульптуры из воска и слушала разговоры Эрнста с Мерабом Мамардашвили и Александром Зиновьевым, я читала их книги и самиздатскую литературу. В 16 лет мы с папой поехали в Прагу, вдохнуть свободу Пражской весны, а стали свидетелями ввода советских танков. Я хотела бежать в Югославию, но папа был против. После школы я год проучилась в Суриковском институте на монументальном отделении в качестве вольнослушателя, после первого семестра меня собирались переводить на очный, но я решила поступить в Литературный институт, учиться заочно, работать у Эрнста и писать прозу.

ДЛ В 1974 году вы окончили Литературный институт, а через некоторое время выпустили первую книгу прозы. Скажите, как вы соотносили себя с неподцензурной и официальной литературами тех лет?

ЕМ Моя первая книжка вышла в 1978 году, а в 1979 году началась история с альманахом «Метрополь», в которой участвовали моя мама и ее муж Семен Липкин. Меня вызывали, допрашивали по поводу мамы, требовали публично осудить ее действия. По указанию главного цензора Советского Союза повесть «Танцуйте с нами», написанную в 22 года и посвященную моей еврейской семье, изъяли из верстки книги. В 1977 году я начала работать с маленькими детьми, заниматься с ними лепкой, и это привело меня к знакомству с миром страдающих детей, сирот, содержащихся в немыслимых условиях, — об этом, в частности, мои «нехудожественные» книги: «Освободите слона», «Вначале было детство» и другие, ныне многократно переизданные. При этом я продолжала писать для себя, некоторые из тогдашних произведений увидели свет лишь в этом году в книге «Вечный сдвиг», вышедшей в «Новом литературном обозрении». Родившись в семье поэтов, я мечтала быть просто человеком. Ни Литинститут, ни литературная среда не привлекали меня. Интересовала меня сама жизнь, а не мое место в ней.

ДЛ Каким образом вы выстраиваете свою авторскую идентичность относительно контекста израильской литературы последних 25 лет?

ЕМ Приехав в Израиль в 1990 году, я заинтересовалась ивритской литературой. Результатом этого стал журнал «Писатель. Книги и люди», который мы с Еленой Кешман подготовили в 1991 году к Международной книжной ярмарке в Москве. В последний момент Израиль отказался от участия в выставке, и журнал вышел как приложение к газете. В нем были собраны интервью с израильскими писателями: как старожилами, так и выходцами из разных стран мира. Потом я редактировала сборник современной израильской литературы на русском языке и совместно с институтом перевода составляла публикацию израильских писателей для «Иностранной литературы».

Обложка книги Елены Макаровой «Вечный сдвиг». М.: Новое литературное обозрение, 2015

Обложка книги Елены Макаровой «Вечный сдвиг». М.: Новое литературное обозрение, 2015

Вообще, я приехала в Израиль работать по приглашению мемориала «Яд ва‑Шем» как куратор выставки «От Баухауза до Терезина», посвященной австрийской художнице и педагогу Фридл Дикер‑Брандейс и ее ученикам, погибшим в Освенциме. В 1993 году вышла моя книга «Начать с автопортрета», а в 1996‑м я получила за нее литературную премию Министерства абсорбции. В том же, 1993‑м, году у меня вышла книга прозы в Италии. Рассказы, переведенные на итальянский, я считала потерянными, но недавно переводчица мне их прислала, и я включила их в свою новую книгу «Вечный сдвиг».

Я так и не успела попасть в обойму израильской литературы. Днем я преподавала детям и сумасшедшим искусство в Израильском музее, ночью переводила с чешского, иврита и английского тексты интервью с пережившими концлагерь. На основе документов и интервью удалось издать историю Терезина по‑русски: «Крепость над бездной» в четырех томах опубликована издательством «Мосты культуры». С 1997 по 2004 год я работала куратором проекта, посвященного жизни и творчеству Фридл Дикер‑Брандейс (в Центре Визенталя в Лос‑Анджелесе). Наконец‑то была издана солидная монография о ней на нескольких языках: английском, французском, немецком, чешском и японском. Некоторых моих книг так и нет на русском языке, скажем, «Культура и варварство» существует только на шведском, «Франц Петер Кин» — на английском, немецком и чешском, и «Билет на пароход в рай» на тех же языках плюс иврит. Зато роман «Фридл», изданный в 2012 году в «НЛО», теперь переводят на чешский.

ДЛ Как составлялся ваш новый сборник «Вечный сдвиг»? Значимо ли для вас различие между крупной (роман) и малой (рассказ или повесть) прозой?

ЕМ Часть сборника — это повести и рассказы, которые я не могла опубликовать в СССР по цензурным соображениям. Потом я поселилась в Иерусалиме и писала, как мне тогда думалось, новые по духу вещи. Однако в пределах одной жизни невозможно так уж сильно внутренне измениться, можно лишь совершенствовать форму. Словом, я поместила в этот сборник неопубликованные вещи разных периодов. Что из этого вышло, не знаю. Но книга вышла.

Я написала пока всего два романа, «Смех на руинах» и «Фридл», и, несмотря на полное несходство стиля, эти две вещи потребовали от меня серьезной «умственной работы», при всей импровизации. Повести и рассказы создаются как джазовая музыка, возникают из первой фразы, она для меня — барометр объема вещи. Хотя потом я могу первую фразу убрать, бывает и такое.

ДЛ Помимо писательской деятельности, вы также известны как психолог, практикующий арт‑терапию. Как вам удается связывать эти ипостаси или вы считаете дело писательства и терапии во многом похожими?

ЕМ Нет, я не психолог по определению. Я люблю искусство и умею, как мне кажется, делиться этой любовью. Этот опыт я унаследовала от Фридл Дикер‑Брандейс. Дело в том, что я попала к Эдит Крамер, зачинательнице арт‑терапии, которая училась у Фридл до войны в Вене и Праге. Мне не только довелось присутствовать на семинарах Эдит в Нью‑Йорке, но я была ассистенткой на ее семинарах в Европе. В 2013 году в издательстве «Генезис» вышла книга «Эдит Крамер. Арт‑терапия с детьми». Я редактировала ее, писала предисловие и послесловие. В ней есть ответ на ваш вопрос, разве что «писательство» придется заменить на «искусство», что для меня, в принципе, одно и то же:

Искусство — моя судьба, а арт‑терапия — профессия. Это две различные сферы. Общим для трех — психотерапии, арт‑терапии, и искусства — является поиск истины. Но тут есть градации… Пациент имеет право на защиту, на убежище. Художник не имеет такого права, он должен встать к правде лицом… Творчество приносит художнику и огромное удовлетворение, и жуткое разочарование, и это отличает его от арт‑терапии.

КОММЕНТАРИИ
Поделиться

Сбывшееся благословение. На всю оставшуюся жизнь

Мог ли простой мальчик из местечка, учивший в подполье хасидут и мечтавший о встрече с Ребе, — хотя бы на несколько минут, — представить себе, что он будет редактировать язык его речей, делать его как можно более понятным простым хасидам! Ребе сказал, что прекратил бы говорить свои речи, если бы знал, что он болен?! Большей награды, большего счастья он уже не мог удостоиться.

На их плечах: Сара Рафаэлова

Мнение нашей семьи о событиях в стране определял и формировал отец Шимшон. Будучи глубоко верующим человеком, все обсуждения он завершал словами: «Им (властям) не отпущено много времени. Геула (избавление) близка, мы должны продолжать делать свое дело — служить Б‑гу».

Недельная глава «Эмор». Двоякость еврейского времени

В иудаизме время — незаменимая среда духовно‑религиозной жизни. Но у еврейского понимания времени есть особенность, незаслуженно обойденная вниманием: двоякость, пронизывающая всю его темпоральную структуру... В иудаизме время — нечто и историческое, и природное. Да, звучит неожиданно, парадоксально. Но воистину великолепно, что иудаизм отказывается упрощать богатую многослойность времени: часы тикают, цветок растет, тело дряхлеет, а человеческая мысль проникает все глубже.