Недавно в издательстве «Книжники» вышла монография Давида Розенсона «Бабель: человек и парадокс». Корреспондент «Лехаима» поговорил с автором об истоках знаменитого бабелевского любопытства, о том, почему писатель в конце жизни практически замолчал, а также о восприятии Бабеля израильскими интеллектуалами. Но начался разговор с воспоминаний Давида Розенсона о тумбочке в дедовской спальне.

Давид Розенсон В детстве я иногда жил в Ленинграде у своего деда. Около прикроватной тумбочки у него лежали разные книжки — в большинстве самиздатские или каких‑то авторов, не очень приветствуемых в Советском Союзе в то время (это была середина или вторая половина 1970‑х). Ночью, когда я просыпался, я приходил к деду в постель и иногда видел, как он читает какие‑то книжки из этой стопки. Одна книжка, одна фотография заинтриговали меня больше других. Автора звали Исаак Бабель, это была «Конармия» или «Одесские рассказы», не помню точно. Дед всегда читал ее с большим удовольствием, это было видно. Я хорошо помнил эту комнату, ковер, который висел возле дивана, где спал дед, и эту книжку. И когда я подрос, мне захотелось самому прочитать Бабеля. Я прочитал — и влюбился.

ММ От юношеской влюбленности до диссертации и монографии — довольно большое расстояние.

ДР Думаю, причина того, что Бабель так притягивал меня, была в той внутренней борьбе, которая в нем постоянно шла. Это борьба между его еврейским прошлым и стремлением отождествиться с той средой, в которой он жил, с большевизмом. Отсюда, мне кажется, знаменитое любопытство Бабеля: ему хотелось как можно больше узнать о мире, который он не знал, но желал сделать своим. Так же и мы все живем в двух средах, существуем внутри еврейской традиции и одновременно пытаемся выйти в «большой» мир. И, наверное, поэтому чем больше я читал о Бабеле, тем более важной фигурой он для меня становился — не только литературно, но и лично. Так появилось желание заняться им как исследователь.

ММ Говоря о соотношении русского и еврейского в Бабеле, вы употребили слово «борьба». Вы думаете, Бабель ощущал внутренний конфликт между этими двумя половинками своей идентичности?

ДР Мне кажется, вначале он надеялся на то, что эти два мира могут слиться или, по крайней мере, спокойно сосуществовать, что это может быть долгий брак. А ближе к концу он стал понимать, что русское, советское и еврейское не могут жить вместе, Бабель не может стать Лютовым. Может быть, это объяснение того, почему он в конце жизни не мог писать.

ММ Как смотрел на еврейство Бабель в начале своего пути, понятно из его конармейского дневника и из рассказов. А по каким источникам можно реконструировать взгляды Бабеля 1930‑х годов?

ДР Бабель был человеком, которого трудно поймать, трудно понять, что с ним происходит. Правда, есть его письма матери и сестре, полные самоанализа. Но когда вчитываешься в его рассказы, видишь, что внутренняя борьба, попытки — все более безнадежные — примирить советское и еврейское продолжались в нем до самого конца.

ММ Если бы вас, как рабби Гилеля, попросили пересказать вашу книгу, пока слушатель стоит на одной ноге, — что бы вы сказали? О еврейском у Бабеля написано уже довольно много — какие принципиально новые моменты вы выделяете в своей книге?

ДР Во‑первых, я стараюсь посмотреть на его тексты именно как на еврейские, показать, где в них отражается знание религиозной традиции, талмудических, хасидских источников. Во‑вторых, я привожу отзывы о Бабеле израильских критиков и писателей, этот материал впервые появляется по‑русски. Наверное, эти два момента самые важные.

ММ Ваша книга состоит из двух совершенно разных частей: в первой идет теоретический дискурс, а во второй вводится в научный оборот тот самый уникальный материал, о котором вы только что говорили. Что вам было интереснее: копаться в старых газетах или рефлексировать над бабелевскими рассказами за письменным столом?

ДР Я, честно говоря, не могу разделить эти две вещи. Заниматься бабелевскими рассказами мне было необычайно интересно, я очень много времени провел, размышляя над ними, стараясь их понять. А копаясь в старых газетах, я вспоминал свои студенческие годы, когда без этого было невозможно обойтись. Посмотреть на Бабеля чужими глазами — это тоже было очень полезно. Кроме того, в отзывах о Бабеле до и сразу после создания Государства Израиль очевидны политические позиции пишущих, которые пытаются использовать писателя для каких‑то своих целей, подкрепить его именем свои взгляды. И разбираться в этом было захватывающе интересно. Кстати, не менее интересно было читать и то, что печаталось на газетных полосах рядом с рецензиями на Бабеля: как выглядел тогда мир, как он менялся, какие проблемы стояли перед израильским обществом, совсем другие, а с другой стороны, очень похожие на сегодняшние.

ММ Что такое Бабель сегодня для израильского интеллектуала? Если вы говорите, что занимаетесь Бабелем, то что вы слышите в ответ: «А кто это такой?» или «О, Бабель, ну конечно»?

ДР Скорее второе — как минимум несколько рассказов «Ицхака» Бабеля входят в канон чтения образованного израильтянина.

ММ Вы читали Бабеля на иврите? Хорошо ли он переведен, на ваш вкус?

ДР Самый сильный и важный перевод Бабеля впервые был издан в 1963 году — это ряд рассказов, переведенных Авраамом Шленским. Недавно вышел трехтомник в переводах Хамуталь Бар‑Йосеф под редакцией выдающегося исследователя Бабеля Эфраима Зихера. Но все равно эталонный перевод, от которого отталкиваются все последующие переводчики, — это мне кажется, работа Шленского.

ММ Традиционный последний вопрос — ваши творческие планы. Сказали вы о Бабеле все, что хотели, или продолжение следует?

ДР Я бы хотел, чтобы моя книга вышла на английском языке, потому что в ней, как мне представляется, есть вещи важные и для англоязычного читателя. Как любой исследователь Бабеля, я мечтаю, что найдутся какие‑то неизвестные его тексты. Недавно мне написала женщина, живущая в Израиле, — у нее есть сборник «Берешит» 1926 года, в котором были помещены рассказы Бабеля в авторизованном переводе на иврит, с пометами ее отца, дружившего с писателем. Так что, конечно, я хотел бы продолжать. Я даже не уверен, что буду заниматься именно Бабелем, но точно это будет его эпоха, тот мир, про который он пишет, те люди, которых он описывает.