Университет: Неразрезанные страницы,

«Часть моего существа готова была остаться в Эйлате до конца жизни…»

Оливер Сакс 21 октября 2015
Поделиться

30 августа в Нью‑Йорке умер известный писатель, невролог, нейропсихолог, популяризатор медицины Оливер Сакс. Автору знаменитых книг «Человек, который принял жену за шляпу», «Антрополог на Марсе» было 82 года. В издательстве «АСТ» в начале 2016 года готовится к выходу его последняя книга «В движении. История жизни». «Лехаим» публикует фрагмент из этой откровенной, эмоциональной, полной событиями и людьми автобиографии.

Я всегда любил историю, и даже в детские годы, когда был сильно увлечен химией, меня в первую очередь интересовали личность и жизнь химика и те конфликты и перипетии, что сопровождали сделанные ученым открытия. Химия интересовала меня как наука, которой занимаются конкретные люди. И теперь, постигая физиологию на лекциях Синклера, я был особенно благодарен ему за то, что он преподносил идеи физиологов не просто как факты, а как события их личной жизни.

Обложка книги Оливера Сакса «В движении». Тoronto: Penguine Random House Ltd., 2015

Обложка книги Оливера Сакса «В движении». Тoronto: Penguine Random House Ltd., 2015

Мои друзья и даже наставник из Королевского колледжа пытались предостеречь меня, отговорить от ошибочного шага. Отговорить меня было непросто, несмотря на то что я уже слышал сплетни относительно Синклера; ничего, впрочем, особенного: его считали «своеобразной» и достаточно изолированной фигурой, а университет якобы собирался закрыть его лабораторию.

Однако, вступив под сень ЛПЧ (лаборатории питания человека), я понял, как сильно я ошибался.

Синклер обладал энциклопедическими познаниями, по крайней мере в области истории, и предложил мне поработать над тем, о чем я знал только понаслышке. Это был так называемый «джейк‑паралич», появившийся во времена сухого закона в Америке. В те годы пьяницы, лишившись доступа к нормальному алкоголю, обратились к экстракту ямайского имбиря, или «джейка», обладавшему свойствами очень крепкого алкогольного напитка и доступному тогда в качестве тонизирующего средства. Когда способность «джейка» вызывать состояние опьянения стала известна правительству, власти распорядились добавлять в него отличающийся ужасным вкусом триортокрезилфосфат, или ТОКФ, который оказался очень мощным, хотя и медленного действия, нейротоксином. К тому времени, когда этот факт стал очевиден, более пятидесяти тысяч американцев были уже отравлены этим ядом, причем последствия этого отравления в ряде случаев оказались необратимыми. Поражение нервной системы ТОКФ вызывало судороги и последующий паралич верхних и нижних конечностей и послужило причиной появления у больных так называемой «джейк‑походки».

Механизм поражения нервной системы ТОКФ оставался неясным, хотя и предполагалось, что он оказывает воздействие главным образом на миелиновые оболочки нервных волокон и, как говорил Синклер, не поддается известным антидотам. Он хотел, чтобы я смоделировал течение заболевания на животных. Я, питая особую любовь к беспозвоночным, сразу же подумал о земляных червях: у них гигантские, покрытые миелином нервные волокна, которые позволяют червю при угрозе или ранении немедленно сворачиваться клубком. Подобные нервные волокна являются достаточно простым объектом изучения, да и самих червей можно найти где угодно и сколько угодно. В компанию к червям я мог пригласить цыплят и лягушек.

Как только мы обсудили мой проект, Синклер закрылся в своем заставленном книгами офисе и стал совершенно недоступен — не только для меня, но и для прочих сотрудников лаборатории питания человека. Другие исследователи уже привыкли работать самостоятельно и были даже довольны тем, что их оставили в покое, позволив без помех заниматься делом. Я же, напротив, отчаянно нуждался в руководстве и совете. Несколько раз я пытался пробиться к Синклеру, но после полудюжины бесплодных попыток понял, что дело это совершенно безнадежное.

С самого начала все пошло наперекосяк. Я не знал, в какой концентрации применяется ТОКФ, в каком растворе его нужно разводить и не нужно ли этот раствор подсластить, чтобы отбить неприятный вкус. Черви и лягушки поначалу отказались от моей стряпни, цыплята же готовы были сожрать что угодно — весьма неприглядное зрелище. Но вскоре, несмотря на их обжорство, писк и беспрестанную возню, я привязался к своим цыплятам и даже испытывал некую гордость за их шумливый характер и энергичное поведение. Тем не менее через несколько недель ТОКФ начал действовать, и ножки у моих цыплят стали слабеть. На этом этапе, полагая, что воздействие ТОКФ подобно воздействию нервно‑паралитических газов, нарушающих работу ацетилхолина, который выполняет функции нейротрансмиттера, я ввел в качестве антидота уже полупарализованным цыплятам антихолинергические препараты, но не рассчитал дозировку и прикончил их. Тем временем цыплята из контрольной группы, которым я не вводил антидот, слабели на глазах — зрелище, вынести которое я мог с трудом. Концом — и для меня как исследователя эффекта ТОКФ, и для самого исследования — было постепенное угасание моей любимицы (имени у нее не было, только номер — 4304); это существо, исключительно понятливое, с покладистым характером, упало на пол клетки, будучи не в силах стоять на парализованных ногах, и жалобно постанывало. Когда я (использовав хлороформ) принес ее в жертву науке, я обнаружил на миелиновых оболочках ее периферийных нервных волокон и нервных аксонах спинного мозга обширные разрушения — такие же, какие были обнаружены при вскрытии погибших от воздействия ТОКФ людей.

lech283_Страница_26_Изображение_0001Также я обнаружил, что ТОКФ убивает у червей рефлекс внезапного сворачивания клубком, но что прочие движения этих беспозвоночных остаются ненарушенными, из чего я сделал вывод, что яд поражает только миелиновые оболочки, а немиелиновые не трогает. Но я уже понимал, что мое исследование закончилось полным провалом и что мне никогда не бывать ученым‑исследователем. Написав яркий и довольно личного характера отчет о проделанной и проваленной работе, я постарался выбросить весь этот грустный эпизод из головы.

 

Сверх меры расстроенный своей неудачей, совершенно одинокий, поскольку все мои друзья покинули университет, я постепенно погрузился в состояние спокойного, но в какой‑то степени и взволнованного отчаяния. Единственное облегчение мне приносили физические упражнения, и каждое утро я совершал долгую пробежку по дорожке, тянувшейся вдоль берега реки Айсис. После часового бега я нырял в реку, плавал, а затем, мокрый и продрогший, бежал назад в свою берлогу напротив колледжа Церкви Христовой. Затем я жадно проглатывал холодный обед (цыплят есть я больше не мог) и до глубокой ночи сидел и писал. Эта писанина, которую я озаглавил «Мой ночной колпак», была лихорадочной и безуспешной попыткой соорудить хоть какую‑нибудь сносную философскую программу, рецепт дальнейшей жизни. Здесь я пытался сформулировать хотя бы причину, по которой можно продолжать жить и работать.

Мой наставник из Королевского колледжа, который когда‑то попытался предостеречь меня от работы с Синклером, узнал о моем состоянии (что было и удивительно, и приятно — я и думать не мог, что он еще помнит о моем существовании) и известил о своей озабоченности моих родителей. Между собой они решили, что меня нужно эвакуировать из Оксфорда и поместить в рамки какого‑нибудь дружественного и заботливого сообщества, где бы я занимался физической работой с утра и до глубокой ночи. Родители сочли, что эту роль сможет исполнить кибуц, а мне, у которого не было ни религиозных, ни сионистских предрассудков, идея пришлась по душе. И вот я отправился в Эйн‑а‑Шофет, «англо‑саксонский» кибуц возле Хайфы, где я мог говорить по‑английски до той поры, пока не научусь бегло говорить на иврите.

В кибуце я провел лето 1955 года. Мне предоставили выбор: я мог выращивать саженцы в питомнике или присматривать за цыплятами. Цыплята теперь вызывали во мне чувство ужаса, а потому я предпочел питомник. Мы вставали до рассвета, всей коммуной завтракали и отправлялись на работу.

Меня поразили огромные миски рубленой печени, которой нас кормили постоянно, даже на завтрак. В кибуце не было крупного скота, и я не мог понять, как разводившиеся там куры могли поставлять эти сотни фунтов печени, которую мы ежедневно поглощали. Когда же я спросил об этом, раздался дружный смех, и мне сказали, что за печень я принял баклажаны. В Англии мне ни разу не довелось их попробовать.

Я был в хороших отношениях со всеми, но близко ни с кем не сдружился. В кибуце жило много семей, точнее, весь кибуц был одной большой семьей, где все родители заботились обо всех детях сразу. Я среди них был одиночкой, который никак не планировал связать свою жизнь с Израилем (как это сделали мои двоюродные братья). Трепаться по пустякам я не любил и потому и за первые два месяца в Израиле не слишком преуспел в изучении иврита, несмотря на интенсивные занятия в ульпане. Однако на десятой неделе я вдруг неожиданно начал понимать и произносить фразы на этом языке. И тем не менее жизнь, полная тяжелого физического труда, а также компания дружелюбных умных людей послужили отличным лекарством после одиноких, полных страдания месяцев, которые я провел в лаборатории Синклера, где вся моя жизнь была замкнута в пространстве моей головы.

Были и ощутимые физические результаты. В кибуц я прибыл бледной неоформленной тушкой весом 250 фунтов. Когда же я покинул его три месяца спустя, во мне было на 60 фунтов меньше и в каком‑то смысле я чувствовал, что гораздо лучше владею своим телом. Покинув кибуц, я посвятил несколько недель путешествию по стране, стараясь составить впечатление об этом молодом, полном возвышенного идеализма, осажденном врагами государстве. Во время пасхального седера, вспоминая исход евреев из Египта, мы привыкли говорить: «В следующем году — в Иерусалиме», а теперь я воочию увидел город, где за тысячу лет до пришествия Христова Соломон построил свой храм. Правда, в те годы Иерусалим был разделен и никто не мог пройти в Старый город.

Я изучал прочие части Израиля: Хайфу, старый портовый город, который я очень любил; Тель‑Авив; медные копи в Негеве, которые, как считается, принадлежали царю Соломону. Меня всегда восхищали труды о каббалистическом иудаизме, особенно о космогонии; и я совершил свое первое путешествие, своего рода паломничество, в Сафед, где в ХVI веке жил и проповедовал великий мистик Исаак [Ицхак] Лурия.

А затем я направился к истинной цели своего путешествия — к Красному морю. В то время Эйлат имел население не более нескольких тысяч, которое ютилось в палатках и хижинах (теперь на побережье стоят сверкающие отели, а население составляет пятьдесят тысяч). Целыми днями я плавал с маской и трубкой, а также в первый раз погрузился с аквалангом — еще достаточно примитивным тогда устройством. Когда несколько лет спустя в Калифорнии я получил сертификат аквалангиста, акваланг был уже существенно усовершенствован и плавать в нем стало намного легче.

Я вновь задумался — как задумывался, когда впервые отправился в Оксфорд, — а действительно ли я хочу стать врачом? Мне была страшно интересна нейрофизиология, но я любил и биологию моря, особенно морских беспозвоночных. Вот бы объединить эти два предмета, допустим, в исследовании нейрофизиологии морских беспозвоночных, например головоногих, этих гениев среди [footnote text=’Когда в 1949 году я сдавал экзамены на получение свидетельства об окончании школы, моим экзаменатором был великий зоолог Дж. З. Юнг, открывший наличие гигантских нервных аксонов у кальмаров. Именно исследование этих аксонов через несколько лет впервые привело нас к действительному пониманию электрических и химических основ нервной проводимости. Сам Юнг каждое лето работал в Неаполе, изучая поведение и мозг осьминога. Я был бы счастлив поработать с Юнгом, как мой оксфордский однокурсник Стюарт Сатерлент.’]беспозвоночных[/footnote]!

 

Часть моего существа готова была остаться в Эйлате до конца жизни — плавать, нырять, погружаться с аквалангом, заниматься биологией моря и нейрофизиологией беспозвоночных. Но родители уже проявляли нетерпение — я слишком долго болтался без дела в Израиле, теперь я «излечился», пора возвращаться в медицину, начать работу в клинике, лечить пациентов в Лондоне.

Перевод с английского [author]Виктора Миловидова[/author]

КОММЕНТАРИИ
Поделиться

Недельная глава «Мецора». Существует ли лашон тов, то есть доброречие?

На взгляд Рамбама, доброречие предписано заповедью «люби ближнего, как самого себя». Согласно «Авот», это один из способов «воспитать многих учеников». Созидательная мощь лашон тов колоссальна — она ничуть не уступает разрушительной мощи лашон а‑ра! Видеть хорошие стороны людей и говорить им об этом — способ помочь их достоинствам реализоваться, выпестовать личностный рост ближних.

Союз обрезания: чья ответственность, когда совершать и что делать взрослым

В начале девяностых в синагоге в Марьиной Роще, тогда еще маленькой и деревянной, ежедневно можно было наблюдать такую картину: во дворе стоял небольшой вагончик‑времянка, в который заходили мальчики и мужчины самого разного возраста. В вагончике же, с редкими перерывами на сигарету и перекус, конвейерным методом работал моѓель, вводивший в завет праотца Авраѓама советских евреев, в основном будущих репатриантов в Израиль. Подобную картину можно было наблюдать и в других местах.

Союз обрезания: все, что сотворено, требует работы

Мир изначально не сотворен совершенным — наоборот, он требует от человека определенной работы для улучшения. А обрезание, соответственно, является одним из примеров такой работы. Согласно еврейской традиции, человек делает мир лучше, исполняя заповеди и делая добрые дела. Обрезание же — единственная заповедь, которая пребывает с ним все время, где бы он ни находился.