Университет: Интервью,

Александр Жолковский: «К роману меня совершенно не тянет»

Беседу ведет Денис Ларионов 4 ноября 2015
Поделиться

Новый сборник виньеток филолога, писателя Александра Жолковского вышел в издательстве «АСТ» (об одной из предыдущих книг см.: Александр Жолковский: «Виньетка не просто байка — это литературный факт» // Лехаим. 2008. № 9). Александр Жолковский представил «Напрасные совершенства» в интервью «Лехаиму».

Денис Ларионов Ваши виньетки, отдельно публиковавшиеся в различных изданиях, воспринимаются исключительно как фрагментарные тексты. Их герои возникают из ниоткуда (из памяти повествователя) и исчезают в никуда (чаще всего умирают). Но книга «Напрасные совершенства» устроена таким образом, что велик соблазн прочитать ее как целостный текст: нечто среднее между романом воспитания и комедией положений. Насколько подобный читательский эффект искажает первоначальный замысел?

Обложка книги Александра Жолковского «Напрасные совершентва». М.: АСТ, 2015

Обложка книги Александра Жолковского «Напрасные совершентва». М.: АСТ, 2015

Александр Жолковский Виньетки не только публиковались отдельно (особенно регулярно — в «Звезде» и «Новом мире»), но и представляют собой — по определению, по жанру — законченные, внутренне старательно зарифмованные, зарефрененные, запанчлайненные, одним словом завиньеченные, миниатюры. И им принципиально противопоказано срастаться друг с другом в единое романное целое. Одна добрая знакомая, любительница моих виньеток, считает, что они слишком коротки (хотя, должен признать, в последнее время они что‑то разрастаются), лучше были бы подлиннее, и вообще, почему бы мне не написать роман. Но к роману меня совершенно не тянет (или — что, возможно, то же самое — я не тяну на роман). Я ведь и в литературоведческой своей ипостаси предпочитаю разбирать короткое — каламбуры, максимы, стихи, новеллы. Александр Кушнер однажды сказал мне, что мои виньетки похожи на стихотворения.

А что герои — это вы хорошо подметили — исчезают в никуда, чаще всего умирают, то, с одной стороны, так оно и есть, такова, как говорится, c’est la vie, они уходят из моей жизни, я из их, а там и из жизни вообще, предполагаем жить, и глядь — как раз — умрем; а с другой — к этому располагает сама мемуарная установка, тем более избранный мной завиток жанра, требующий, чтобы все по возможности произошло и закончилось на отведенном, четко обрамленном пятачке и отрезке времени. В идеале — как у Мопассана, Бунина, Хемингуэя, Зощенко, Бабеля, с точкой, поставленной вовремя.

Но в книге виньетки надо было расположить в каком‑то порядке, и мы с редакторами (сначала в самом общем плане — с Еленой Шубиной, а затем, по ходу отделки, с Сашей Лесковской), остановились на хронологии — неизбежно приблизительной, поскольку строгая невозможна ввиду временно́й многослойности почти каждой виньетки. В результате и возникает соблазн интегрирующего прочтения, против которого возражать бесполезно, — в конце концов, все это и правда про меня, некоторые виньетки перекликаются, иногда одна подхватывает что‑то из другой. Но в целом хотелось бы, чтобы каждая читалась отдельно, в качестве этакой дискурсивной жемчужины, маленького, что ли, шедевра.

ДЛ Вы нередко обозначаете или как‑то обыгрываете еврейское происхождение персонажей. Появится ли виньетка о том, что такое «еврейский характер», о самой «еврейскости»?»

АЖ Спасибо, вопрос предсказуемый. Ответ: нет, такая виньетка не планируется и, думаю, не в моем духе. Во‑первых, хотя я охотно поминаю в виньетках факт своего еврейства, еврейство это не совсем полноценное. Я имею в виду не по крови и даже в какой‑то степени судьбе (с этим все, ой‑вей, в порядке, учитывая обеих бабушек, гибель маминых родителей в Бабьем Яру, да и мою собственную эмиграцию к вымышленным родственникам якобы в Израиль), а по воспитанию (советско‑интернационалистскому) и вкусам (среднерусско‑интеллигентским). На эти темы я однажды уже рассуждал в интервью Михаилу Эдельштейну, не знаю, что добавить нового. Есть также старая виньетка «Еврей ли вы?».

Не случайно, эмигрируя, я выбрал не Израиль (которому безоговорочно сочувствую), а Штаты, с их melting pot (плавильным котлом). И преподаю я русскую литературу, хотя, конечно, нельзя не отметить, что ее теория и история написаны во многом евреями — людьми светскими по своей ориентации, но, так сказать, талмудистского склада.

И вообще, у меня много коллег, как в России, так и в Израиле и Штатах, которые гораздо лучше меня знают иудаизм и еврейскую литературу, и мне совершенно ни к чему с некошерным рылом лезть в этот почтенный ряд.

ДЛ В одной из самых рискованных виньеток вы пишете о том, что «виньетист ставит на кон собственное “я”». А что составляет это «собственное “я”»? И как близко оно подходит к «я» ученого, чья работа тоже ведь связана с риском?

АЖ Ну, риск — не будем драматизировать — не экзистенциальный, а исключительно репутационный, но в мире литературы это в каком‑то смысле и есть вопрос жизни и смерти.

Прежде всего, о «виньеточном» авторском «я». Разумеется, это конструкция; что‑то выпячивается, что‑то скрывается, вернее, что‑то зарифмовывается, а что‑то отодвигается в нерелевантную тень. Авторская фигура строится по литературным образцам, что‑то от Ларошфуко, что‑то от Лимонова (поэта и прозаика, не политика), что‑то от Казановы, что‑то от Руссо («Исповеди»), что‑то от Зощенко («Перед восходом солнца»). Кстати, все это авторы, которыми я занимался как литературовед.

Соотношение моей мемуаристской маски с моей литературоведческой программой — вопрос интересный и сложный. Что общего? Ну желание быть верным каким‑то установкам на правду, новизну, независимость. Но дальше начинаются различия: литературоведческая ипостась претендует на «научность», серьезность, объективность, доказательность… А виньетистская пользуется правом на провокацию, игру, даже безответственность. Я знаю, что некоторые считают, что мои литературоведческие работы, особенно демифологизаторские, в частности ахматоборческие, нацелены исключительно на скандал, на обретение славы Герострата и так далее. Ничего подобного. Эти работы совершенно серьезны, просто они не по вкусу (не по зубам?) российскому культурному истеблишменту.

ДЛ В одном из интервью вы называете демифологизацию одной из задач вашей научной работы. Мне показалось, что в виньетках вы часто (но не всегда) проделываете ту же самую операцию: «по кирпичикам», что называется, разбираете картину мира интеллектуала, чей жизненный опыт связан с шестидесятничеством, еврейством, жизнью в Америке et cetera. Насколько это читательское впечатление соответствует вашим писательским задачам?

Александр Жолковский. Фото А. Павловского

Александр Жолковский. Фото А. Павловского

АЖ Да, тут есть общее. Это отметил Лев Данилкин, написавший, что в виньетках я, как и в разборах классиков, «методично выбива[ю] своих “звезд” из облюбованных ими ниш». Занятие это не очень популярное. Но, как сказал поэт, «Приятно дерзкой эпиграммой / Взбесить…» и так далее. Что герои виньеток обижаются за себя, понятно (некоторые даже перестают со мной разговаривать). Понятно и не страшно. Вот Левитан тоже обижался, обижался на Чехова за «Попрыгунью», а потом все‑таки оттаял.

Примечательнее, что аналогична реакция на мои демифологизаторские работы. В современном литературоведении есть важное, немного образное, понятие: институт литературы. Так вот, если буквализовать метафору, дирекция и ученый совет этого института поражают своей консервативностью, охранительностью. При слове «демифологизация» они буквально хватаются за револьвер. Они всегда готовы отстаивать статус кво, брать сторону сильного, в особенности «своего» сильного. В демифологизации они видят угрозу собственному профессиональному статусу. Особенно смехотворно в этом смысле поведение авангардоведов — то, с какой оскорбленной солидностью они отстаивают честь мундира своих подопечных, в свое время отпетых охальников и скандалистов. Или взять ахматоведов, которые бдительно оберегают ее священный культ от любых предположений о ее не укладывающейся в постные схемы человеческой природе, например о ее бисексуальности.

Или вот недавно я наткнулся в Сети на фрагмент мемуаров одного ныне покойного тартуского [footnote text=’См.: Б. Бернштейн. Юрий Лотман и ученый мемуарист, весь в белом‘]искусствоведа[/footnote], который дает мне отповедь и страстно защищает от меня Ю. М. Лотмана. Ну, конечно, как «своего» — сверстника и тартусца, главное же — как непререкаемо авторитетную фигуру. В этом конфликте сильным является, конечно, Лотман, а слабым — я, и автор берет сторону сильного. Причем конфликт это (описанный в моей давней [footnote text=’См.: А. Жолковский. О редакторах // http://www‑bcf.usc.edu/~alik/rus/ess/red.htm’]статье[/footnote]) — отнюдь не научный, не интеллектуальный и не идеологический, а вот именно правовой и силовой: я там отстаиваю свои авторские права от Лотмана, он выступает в роли авторитарного редактора, без моего ведома выбрасывающего что‑то из моего текста, и я в конце концов добиваюсь своего. Статья, на которую реагирует оппонент, посвящена властной природе редактирования, и Лотман там занимает проходное место как красноречивый пример передового ученого с авторитарными замашками. Но интеллигент советского разлива автоматически оказывается на стороне, так сказать, не Давида, а Голиафа.

Стоит ли после этого удивляться, как складывается баланс сил в современной общеполитической ситуации?

ДЛ Насколько вы интересуетесь современной русской литературой, в частности литературой 2000‑х годов? Вы анализировали тексты Эдуарда Лимонова, Льва Лосева, Ольги Седаковой, Сергея Гандлевского. А есть ли авторы — которым сегодня тридцать, сорок лет, — о которых вам хотелось бы написать?

АЖ Спасибо за внимание к наиболее современной части моих занятий. Для меня было интересным вызовом работать с текстами живых авторов, которые могут что‑то и ответить. Из числа живых (во всяком случае тогда) современников я писал также об Аксенове, Искандере, Саше Соколове, Бородицкой, Пригове… Это особый кайф. Но в основном я пишу о давно знакомых, давно интригующих, давно загадочных текстах, а это, как правило, классика. Редко удается лет сорок подумать над текстом, наконец что‑то в нем понять, написать об этом, и чтобы автор был еще жив. Такой опыт у меня был недавно с Фазилем Искандером, дай ему Б‑г здоровья, прозу которого я люблю с 1960‑х годов, всегда над ней думал и вот недавно опубликовал о ней несколько статей, причем имел возможность показать их ему самому. А в свое время успел показать Лидии Яковлевне Гинзбург эссе о ее прозе и даже внести некоторые подсказанные ею уточнения.

Но в целом должен вас разочаровать. Думаю, что новейшая русская словесность, за которой слежу не очень вплотную, попасть под мой аналитический скальпель не рискует.

КОММЕНТАРИИ
Поделиться