Дом учения: Хасиды и хасидизм

20 хешвана, или Вторые скрижали

Йеуда Векслер 9 ноября 2015
Поделиться

Дарование Торы сопровождалось потрясающими воображение, устрашающими явлениями: оглушительно гремели громы, сверкали ослепительные молнии, вся гора Синай горела, поднимая огромные клубы дыма, и звучал все время нарастающий пронзительный звук Б‑жественного шофара (Шмот, 19:16‑19). Десять заповедей, содержащие в себе всю [footnote text=’См.: Танья, начало гл. 20 (с. 50).’]Тору[/footnote], были провозглашены голосом самого Творца; а затем, спустя сорок дней, Моше‑рабейну принес их с Синая: запечатленные чудесным образом «письмена Б‑га» на каменных скрижалях — «изделиях Б‑га» (там же, 32:16). Однако, увидев, что в его отсутствие народ создал себе эрзац Б‑жества, золотого тельца, Моше‑рабейну «воспылал гневом и вышвырнул из своих рук скрижали и разбил их о подножие горы» (там же, 32:19).

Спустя еще сорок дней, в течение которых народ совершал тшуву, а Моше‑рабейну молился, умоляя Всевышнего простить Свой народ, Всевышний смилостивился и пообещал дать новые скрижали — чтобы их получить, Моше‑рабейну снова взошел на Синай. Но на этот раз все совершалось в тишине и тайне: никто — даже животные — не должны были подниматься вслед за Моше на Синай и даже не должны были видеть, как он идет в гору (там же, 34:1‑3). Спустя еще сорок дней, десятого дня месяца тишрей, Моше‑рабейну в последний раз сошел с Синая, неся сынам Израиля полное прощение Всевышнего и новые скрижали. Этот день на все времена стал Днем Всепрощения — Йом Кипур.

Устная Тора сообщает, что если бы сыны Израиля не совершили грех создания золотого тельца и первые скрижали не были бы разбиты, то вся Письменная Тора имела бы вид Пятикнижия с книгой Йеошуа (см.: Недарим, 22б), а ее скрытое, внутреннее содержание (которое излагает каббала и учение хасидизма) было бы для всех [footnote text=’Сефер маамарим 5706. С. 35.’]явно[/footnote]. Изучающий Тору никогда не забывал бы то, что выучил, а весь народ Израиля обладал бы полной свободой в мире, так как никто — ни один народ, ни одно государство — не мог бы навязать ему свою [footnote text=’Ялькут Шимони, Берешит, ремез 391 (гл. 31).’]власть[/footnote]. Ясно, что тогда и речи не могло бы идти о каком‑нибудь изгнании, и больше того: свобода сынов Израиля была бы свободой даже от Ангела [footnote text=’Мидраш раба, Шмот, гл. 41.’]Смерти![/footnote] Понятно, почему разбиение скрижалей осталось примером величайшего бедствия, а день, когда это произошло — 17 тамуза, — является днем общественного поста.

Тем не менее, как всегда в Торе, беда обернулась благом. Дело в том, что наказание Всевышнего не является наказанием в обыденном смысле этого слова, то есть местью за неправильный поступок. Соотношение греха и наказания за него можно объяснить следующим сравнением. Отец предупреждает неразумного сына: не трогай оголенный провод, а то ударит током. Если же тот хочет проверить слова отца или думает, что сможет уберечься от нежелательных последствий, и трогает оголенный провод — то кто наказывает его за это? Конечно, не отец, а он сам себя. Всевышний предупреждает нас: «Накажет тебя твое же зло, и своевольность же твоя тебя вразумит» (Ирмеяу, 2:19). Что же остается сделать отцу — в особенности если сын раскаивается и просит прощения? Разъяснить сыну подробней, в чем заключался его проступок, как ему следует себя вести, и утешить его.

Какое же утешение принесли с собой вторые скрижали?

Поскольку сыны Израиля по своей вине лишились той высоты, на которой стояли во время Дарования Торы — уровня цадиков, их животная душа и ее главный фактор, йецер а‑ра (дурное начало), вновь приобрели власть над ними. Теперь встала задача бороться с ними, трансформировать их и использовать для служения Всевышнему. Единственное средство для этого — Тора, а поскольку теперь изучение Торы стало несравненно более трудным (в частности, из‑за забывчивости, насылаемой этими духовными врагами), Всевышний облегчил процесс учения, вместе со вторыми скрижалями дав всю Устную Тору: Алаху (в виде обоих Талмудов, Вавилонского и Иерусалимского), Мидраш, «Сифру» и «[footnote text=’Алахические комментарии на книги Ваикра, Бемидбар и Дварим.’]Сифрей[/footnote]», которые подробно разъясняют Тору. Самому же Моше были сообщены «потаенные секреты мудрости», то есть [footnote text=’Ялькут Шимони, там же, гл. 46; Шмот раба, гл. 46; Эрувин, 54а; Сефер маамарим 5706, с. 36. ‘]каббала[/footnote], которые он мог передавать тем, кто достоин этого. Таким образом, только теперь сыны Израиля приступили к исполнению своей главной и почетной миссии: исправлять себя и весь окружающий их мир, превращая его в Обитель для Б‑жественной [footnote text=’См.: маамары «Боси легани» 6710 и 5711.’]сущности[/footnote]. Вместо утерянной свободы им была дана другая, более ценная: свобода внутренняя, приобретя которую потерять уже невозможно. Но и ради нее необходимо трудиться: трудиться в Торе, как говорят мудрецы наши: «Нет тебе свободного человека, кроме того, кто занимается изучением Торы» (Пиркей Авот, 6:2). Тора связывает человека с Творцом такой связью, что поднимает его над миром, и тогда уже ничто в мире не имеет над ним власти.

Короче говоря, все блага, которые вместе с первыми скрижалями были даны свыше как подарок, теперь сыны Израиля должны были приобретать сами, своим трудом. А в природе человека, что все, добытое им в результате затраченных усилий, для него более ценно, нежели полученное как [footnote text=’См.: Бава мециа, 38а. ‘]подарок[/footnote], — и тем более ценно, чем больше приложено было [footnote text=’О различиях между первыми и вторыми скрижалями и о значении этого для народа Израиля и для самого Моше‑рабейну см.: А‑йом йом, 17 тамуза и Сефер маамарим 5706, с. 35–37. ‘]усилий[/footnote].

 

20 хешвана 5621 (1860) года — день рождения пятого Любавичского Ребе, рабби Шолома‑Дов‑Бера Шнеерсона (Рашаба). Вся его деятельность соответствует сказанному выше о том новом, что принесли с собой вторые скрижали. Ребе Рашаба называют «Рамбамом учения хасидизма»: так же, как Рамбам создал грандиозный алахический труд «Мишне Тора», содержащий в себе всю Устную Тору, включая положения о приходе Машиаха и его времени, рабби Шолом‑Дов‑Бер все учение хасидизма — то есть учение о сокровенном смысле Торы — привел в вид стройной и логичной системы, сделав его доступным каждому для изучения.

Е. К. Тифенбран. Портрет Ребе Шолома‑Дов‑Бера Шнеерсона (фрагмент). Лондон

Е. К. Тифенбран. Портрет Ребе Шолома‑Дов‑Бера Шнеерсона (фрагмент). Лондон

«Мудрец предпочтительнее [footnote text=’Ялькут Шимони, Теилим, ремез 841 (гл. 90); Китвей а‑Аризаль, Ликутей а‑Шас, Бава батра.’]пророка[/footnote]», так как пророк постигает лишь то, что ему дается Свыше в пророческом откровении, а мудрец, используя все возможности интеллекта, мыслью поднимается все выше и выше и способен составить некоторое представление даже о таких высоких уровнях Б‑жественного, которые традиционно считались [footnote text=’См.: Танья, ч. 4, с. 254: если «не вставал больше пророк в Израиле, как Моше» (Дварим, 34:10), то как же постиг Аризаль больше него и предпринял целый ряд исследований внутреннего содержания сфирот и многочисленных ступеней выше Хохмы и Кетера мира Ацилут?’]непознаваемыми[/footnote]. Так и Ребе Рашаб мыслью своею проник в недосягаемые высоты Бесконечного Б‑жественного света и высказал идею, что и он имеет определенные уровни и [footnote text=’См.: Сефер маамарим 5666 («Эмшех самех‑вав»). ‘]иерархию[/footnote].

А главное, благодаря Ребе Рашабу не только теория, но и практика хасидизма стали неотъемлемой частью еврейского образа жизни и еврейского мировоззрения. Ребе Рашаб основал в Любавичах ешиву «Томхей тмимим» — учебное заведение нового типа, в котором изучение внутреннего смысла Торы заняло такое же важное место, как освоение «Открытой Торы», то есть Алахи и Талмуда. Уникальной особенностью этой ешивы было и то, что для поступления в нее мало было обладать способностями и достаточным запасом знаний. Известны случаи, когда молодые люди, считавшиеся восходящими светилами, не были приняты в число учащихся «Томхей тмимим», а, наоборот, парни, на первый взгляд не имевшие особых перспектив в мире Торы, легко поступали туда.

Дело было в особых критериях, выработанных Ребе Рашабом, которым следовало руководство ешивы во главе с рабби Йосефом‑Ицхаком, сыном Ребе Рашаба и будущим шестым Любавичским Ребе, ставшим административным директором «Томхей тмимим». Каково было назначение ешивы и к чему готовились ее выпускники, стало ясным после того, как власть в России захватили большевики и начали искоренять в ней любое «инакомыслие», в особенности религиозное. Тогда оказалось, что выпускники «Томхей тмимим» — истинная гвардия иудаизма, вышедшая на «войну Дома [footnote text=’По выражению самого Ребе Рашаба.’]Давида[/footnote]» за Б‑га, за Тору, за исполнение Б‑жественных заповедей и сохранение еврейских обычаев. И свобода, которую воспитала в этих «воинах Дома Давида» ешива «Томхей тмимим», включала в себя также свободу от страха смерти, так как деятельность этих людей требовала непрерывной и постоянной готовности к самопожертвованию.

 

Но самое удивительное, что близость рабби Шолома‑Дов‑Бера Шнеерсона к атрибутам вторых скрижалей проявилась еще до его появления на свет. Об этом свидетельствует история его рождения.

Мать его, рабанит [footnote text=’См. о ней нашу статью: Лехаим. 2011. № 1.’]Ривка[/footnote], была дочерью выдающегося хасида рабби Аарона из Шклова и рабанит Хаи‑Соры, дочери рабби Дов‑Бера Шнеерсона, Мителер Ребе, — второго Ребе Хабада. В очень раннем возрасте Ривка лишилась отца, и тогда ее тетя, рабанит Хая‑Муся, дочь Мителер Ребе и супруга Любавичского Ребе Цемаха Цедека, взяла ее (вместе со старшей сестрой) к себе. В 1849 году ее, почти еще девочку, просватали младшему сыну Цемаха Цедека рабби Шмуэлю (будущему Любавичскому Ребе Маарашу), которому тогда было только 15 лет. Сначала у них родилась девочка, Двора‑Лея, а затем (в 1859 году) — мальчик, Залман‑Аарон (известный впоследствии среди хасидов под псевдонимом‑аббревиатурой «Разо»). В начале зимы того же года, 10 кислева, когда хасиды праздновали годовщину освобождения из заключения Мителер Ребе, молодая рабанит почувствовала себя нездоровой и ушла в отдаленную комнату, чтобы не слышать шума веселья, от которого ей почему‑то становилось грустно. Присев к столу, она отчего‑то заплакала, а потом заснула. И приснился ей сон: она увидела свою покойную мать рядом с величественным старцем. «Ривка, — сказала ей мать, — ты и твой муж должны написать свиток Торы…», а старец добавил: «…И Всевышний даст вам хорошего сына. Назовите его моим именем — не забудьте!» «Папа, — попросила мать, — благослови ее!», и тот произнес благословение, после чего Ривка сразу проснулась.

В течение всего дня она думала об этом сне, однако поговорить с мужем ей не удалось, а затем она об этом забыла.

Спустя несколько дней Ривка дежурила ночью около постели своей тети‑свекрови, жены Цемаха Цедека. Ее уже несколько дней лихорадило, и каждую ночь около нее была одна из невесток. В ту ночь ей стало лучше, жар спал, и к утру она заснула. После утренней молитвы Ребе Цемах Цедек зашел, чтобы навестить больную. Та стала рассказывать, что видела сон: какие‑то водные пространства — «вода, вода, много воды»… «О, — сказал Цемах Цедек, — Гемара говорит, что, если видят во сне воду, это хороший знак, это хороший сон… А хороший сон, — добавил он, искоса взглянув на Ривку, — обязательно сбудется».

Она вспомнила свой сон, который видела 10 кислева, и решила сегодня же рассказать о нем мужу. Однако, когда пришла домой, узнала, что у дочери, Дворы‑Леи, разболелось горло и поднялась температура. Несколько дней прошли в тревогах и уходах за больной, девочка выздоровела. Про свой сон Ривка опять забыла.

В ночь на 19 кислева (Новый год хасидизма, праздник освобождения Алтер Ребе) она снова увидела во сне мать — но уже с двумя старцами. Первого она уже знала — это был Мителер Ребе, а второй имел внешность еще более внушительную, буквально вызывающую благоговейный ужас. «Ривка, — как в первый раз, сказала мать, — ты и твой муж должны написать свиток Торы…», а Мителер Ребе опять закончил: «…И Всевышний даст вам хорошего сына». «Амейн, — произнес второй старец, — да скажет то же самое Всевышний!» «Папа, — сказала мать, — благослови ее!», и Мителер Ребе произнес благословение. «Дедушка, — сказала мать, — благослови ее!», и Алтер Ребе (а это был он) также произнес благословение, а мать Ривки и Мителер Ребе ответили: «Амейн!» Ривка тоже вслух сказала «амейн» и от звука собственного голоса проснулась.

Она увидела, что муж ее, рабби Шмуэль, уже встал. Он спросил ее, улыбаясь: «На какое это благословение во сне отвечают “амейн”?» «Через час я приду к тебе и расскажу», — ответила Ривка.

Рабби Моше Вышедски, от которого я слышал эту историю, объяснил: дело не только в том, что рабанит Ривка не хотела рассказывать такой сон с неомытыми руками. Она относилась к своему мужу, как к Ребе, а сама была его хасидом, поэтому для того, чтобы зайти к нему на йехидут, ей требовалась особая подготовка в течение целого часа.

Услышав ее рассказ, Маараш немедленно поспешил к отцу и пересказал сон жены. Цемах Цедек дал указания: писать свиток Торы на самом лучшем пергаменте, причем начать работу (в противоположность обычаю) в полной тайне: в его комнате и в присутствии только лишь братьев Маараша. Прошло несколько недель, пока достали пергамент нужного качества, и 15 швата переписчик (также указанный Цемахом Цедеком) начал свой труд. Цемах Цедек сам наблюдал за ним и поторапливал, так что в месяце элул свиток Торы был почти закончен. Маараш собирался устроить торжественное завершение написания свитка Торы (сиюм) назавтра после Йом Кипура, на что Цемах Цедек дал свое согласие.

А почти одновременно с началом писания свитка Торы рабанит Ривка забеременела. По этой причине она не могла участвовать в подготовке трапезы в честь исполнения столь важной заповеди, которой Маараш хотел придать особо праздничный характер. Среди хасидов распространился слух, что назавтра после Йом Кипура младший сын Ребе будет отмечать завершение свитка Торы, и очень многие из тех, кто прибыл в Любавичи на Десять дней тшувы, отсрочили свой отъезд. Так что на сиюме и на связанной с ним трапезе должно было быть очень много людей.

Однако рано утром назавтра после Йом Кипура Цемах Цедек вызвал к себе Маараша и сказал ему: «Устраивай большую трапезу, я тоже приду и скажу маамар, однако сиюм сегодня не делай». Почему, Ребе не объяснил.

Почти через месяц, 13 хешвана, Цемах Цедек позвал к себе Маараша и дал указание: чтобы вечером он привел в комнату Цемаха Цедека переписчика и свою жену, рабанит Ривку, для того, чтобы втайне от всех устроить сиюм. «Я вышила покрытие для свитка Торы, — рассказывала рабанит Ривка своему внуку, Ребе Раяцу, — и когда принесла его в комнату моего почитаемого и святого свекра, он сказал мне: “Мазл тов тебе, и да осуществит Всевышний благословения, которые дали тебе мой тесть и мой дед!” Ровно через неделю, 20 хешвана 5621 года, в девятом часу утра я родила твоего отца — на мазл тов и на долгие дни и годы!»

Обрезание новорожденного должно было состояться 27 хешвана. В честь такого события в Любавичи приехало много гостей — среди них старые, очень известные и уважаемые хасиды, а из нескольких близлежащих местечек явились почти все их обитатели. Поэтому подготовка праздничной трапезы после обрезания приняла буквально грандиозные масштабы. В субботу, предшествующую обрезанию, Цемах Цедек говорил маамары во время трапез и на устроенном после хасидском фарбренгене был очень весел.

Марк Шагал. Моисей со вторыми скрижалями Завета. Серия «История Исхода». 1966. Библиотека конгресса США

Марк Шагал. Моисей со вторыми скрижалями Завета. Серия «История Исхода». 1966. Библиотека конгресса США

Всю ночь накануне обрезания десятки гостей и все сыновья Ребе, как принято, не спали, а читали «Теилим» и изучали «Зоар». Жена Цемаха Цедека опять чувствовала себя неважно, и в ее спальне, смежной с комнатой Цемаха Цедека, всю ночь находилась младшая дочь, которую тоже звали Двора‑Лея. В третьем часу ночи они услышали, что Ребе разговаривает со своим слугой, Хаимом‑Бером. Рабанит послала дочь узнать, почему ее муж вызвал Хаима‑Бера и о чем с ним разговаривает в такой неурочный час. Двора‑Лея услышала, что Цемах Цедек велит слуге пойти к рабби Шмуэлю (а надо заметить, что Цемах Цедек именовал своих сыновей «рабби» еще с колыбели) и передать ему, что обрезания сегодня не будет. Рабанит, услышав об этом, чрезвычайно расстроилась и послала дочь к мужу с просьбой не объявлять, что обрезание не состоится, так как, якобы, мать новорожденного слишком слаба и такое известие может повредить ее здоровью.

Ребе не пожелал ничего слышать и снова попытался послать Хаима‑Бера с тем же поручением. Но рабанит опять обратилась к нему через дочь с просьбой не откладывать обрезание, так как зарезана масса скота и птиц и приехали очень важные гости — так что отсрочка грозит не только очень большими убытками, но также умалением чести хасидизма.

Цемах Цедек ответил, что он хорошо знает законы Торы и есть веские причины, по которым обрезание не может состояться вовремя. Но как только он снова велел Хаиму‑Беру идти к рабби Шмуэлю, рабанит закричала мужу через дверь: «Я приказываю тебе во имя чести дочери талмид хахама слушаться меня!»

«Что я могу поделать, — сказал Цемах Цедек, — против дочери талмид хахама? Я вынужден исполнить ее волю, но это ничего не изменит. Как сиюм свитка Торы состоялся в тот срок, в который должен был состояться, так и введение новорожденного в союз Авраама, отца нашего, состоится в тот срок, в который должно состояться. Всем управляет Б‑жественное Провидение — по воле Всевышнего».

Назавтра с необычайной торжественностью начали церемонию обрезания, однако, когда младенца подали рабби Шмуэлю (который был моэлем и собирался совершить обрезание сам), он увидел, что ребенок еще недостаточно окреп для такой операции. Немедленно подошли еще несколько авторитетных моэлей и, посовещавшись и заручившись согласием Ребе, постановили, что обрезание необходимо перенести.

Цемах Цедек остался в синагоге и велел принести легкое угощение, выпил сам и сказал «лехаим», а затем произнес маамар. Затем он распорядился начать трапезу, которая весьма затянулась и перешла в хасидский фарбренген, на котором Ребе произнес еще один маамар.

Только в ночь на второй день Хануки (26 кислева) — то есть как раз через месяц — Цемах Цедек вызвал к себе Маараша и сказал: «Завтра соверши обрезание своего сына в моей комнате для молитвы — и тайно: пусть присутствуют только твои братья и самые близкие родственники, так, чтобы было не больше двух [footnote text=’То есть не больше двадцати человек. Есть версия, согласно которой Цемах Цедек разрешил позвать вообще считанных людей (см.: Торат Шалом. Сефер а‑сихот, с. 79).’]миньянов[/footnote]. Первые скрижали даны в оглушительных громах — и разбились; Вторые скрижали даны потихоньку — и сохранились».

КОММЕНТАРИИ
Поделиться

University of Cambridge: Письмо для человека неизвестно откуда: T‑S 10J10.9

Письмо многие годы привлекало к себе большой интерес, поскольку в нем рассказывается история богатого человека, которого ограбили бандиты, и он пришел в Иерусалим с протянутой рукой. Но письмо неполное, и другие детали нам неизвестны. Над этим письмом работали множество историков и высказывались самые разнообразные мнения по поводу личности адресата послания и самого несчастного путешественника.

Ваецэ. «И вышел»

Нашими мудрецами и пророками предсказано, что наступит время, о котором говорится: «И дух нечистоты я удалю с земли», когда зло во всех его проявлениях будет побеждено, и вместе с ним исчезнет необходимость в любых барьерах и границах. Тогда самые сокровенные знания Торы будут открыты каждому и станут доступными для изучения.

Двар Тора: Вайеце. Крепка, как смерть, любовь с первого взгляда

Почему Яаков, впервые увидев Рахель у колодца, сразу поцеловал ее? Насколько их чувства были сильны, и почему Яаков женился не на Рахели, а на Лее? И какую роль во всем этом играют овцы? Ответы на эти вопросы ищет в недельной главе Вайеце главный редактор «Лехаима» Борух Горин.