Проект Евгения Добровинского «Моя семья», показанный в Центре творческих индустрий «Фабрика», демонстрирует нового качества семейный архив — архив ХХ века, архив умолчаний и недомолвок, схрона мыслей и чувств, внезапно прерванных и недожитых жизней, который все же существует как данность и передается из поколения в поколение, касаясь не только близких художника, но и всех нас.

В каждой российской семье есть такой архив устных преданий, когда по большому секрету твоим родителям их бабушки и дедушки, если выживали в гражданскую, финскую, отечественную, японскую войны, если уцелели при погромах, индустриализациях и раскулачиваниях, если вообще были в силах вспоминать и говорить, рассказывали, что был еще дядя или брат, или сестра, или папа с мамой, которые… И все главы из учебника реальной истории страны будут про них, про тех, чьего возвращения из этих страшных странствий уже не ждали, потому что и ждать было часто некому.

Такой семейный архив стал появляться в рисунках записных книжек Евгения Добровинского, сделанных им в постреанимационной палате. Это была настоятельная потребность, дающая волю и жизнь.

С новорожденной дочерью, с инфарктом, в 69 лет Добровинский, известный художник и графический дизайнер, рисовал и рисовал лица людей, которых никогда не видел.

— Это было огромное еврейское семейство. Жили на Украине. Часть семьи погибла во время погромов в Гражданскую — маминого отца убили прямо на глазах у детей, а в основном все погибли в печке.

Добровинский рисовал лица людей из полустертых семейных воспоминаний, основанных больше на чувстве сопричастности их трагедии, чем на документах, фотографиях, дневниках. Документального архива в такой семье могло просто не быть — в какой‑то момент он мог стать поводом для смертного приговора.

Обостренное ощущение родства и ценности жизни людей, ушедших так мучительно и внезапно, диктовало свои условия. Необходимо было сделать перепись погибших, назвать их поименно. Художником создано более ста портретов близких. Постепенно, со временем в больнице и потом, в мастерской, прорисовывался страшный суд записной книжки, — простой перечень утрат семьи ХХ века, получившей наконец возможность составить свой личный, нецензурированный, мартиролог. Рисунки требовали выхода в город, на улицы, к людям, требовали внимания и участия. Так возникла идея выставки.

12 портретов были переведены в большой формат и напечатаны шелкотрафаретом на ткани там же, на «Фабрике», в мастерской Алексея Веселовского. История печати важна — выставка делалась на пожертвования тех, у кого судьбы родственников схожи с судьбами изображенных на портретах. И само рисование, и воспоминания близких стали общим делом и общей памятью участников проекта. Такие рисунки важны и нужны — и не только в записных книжках или на выставке, но на брандмауэрах домов, на уличных плакатах, на городских площадях.