Проект «Идеи без границ» культурного центра «Бейт Ави Хай» на страницах «Лехаима» представляет свой новый сериал «Б‑г в деталях», каждый эпизод которого рассказывает о еврейской теме в мировом искусстве через одну мелкую, но важную деталь.

На миниатюре, созданной в Нидерландах около 1525 года, иудейские священники отсчитывают Иуде Искариоту деньги, плату за предательство Христа. И у одного из них, в красном колпаке с псевдоеврейской надписью, на нос водружены очки. Только без дужек.

В искусстве позднего Средневековья и Возрождения очки, как и многие другие технические новации — механические часы, ветряные мельницы, пушки, аркебузы, — регулярно появлялись в сценах, которые разворачивались в далеком библейском или греко‑римском прошлом.

Само собой, в эпоху Христа и Понтия Пилата никаких очков не было. Однако художники легко переносили этот предмет в другие эпохи и «остекляли» множество персонажей: от ветхозаветных пророков и евангелистов с апостолами до злокозненных иноверцев, например иудейских первосвященников, которые подкупили Иуду, чтобы он предал Христа.

Как инструмент, помогавший исправить изъяны зрения, очки превратились в знак, но знак двойственный. Он мог говорить как о книжной премудрости и духовном прозрении, так и о помрачении, духовной слепоте и неспособности видеть истину. Как этот знак функционировал?

Начнем с азов — географии и хронологии.

История изобретения очков полна пробелов. Мы точно не знаем, кто одарил человечество этим ценным приспособлением. Хотя увеличительные стекла были известны задолго до Средневековья, первые очки, судя по всему, были созданы в конце XIII века где‑то в Италии. Сначала появились окуляры с выпуклыми линзами, предназначенные для коррекции дальнозоркости. Они помогали тем, у кого с годами ухудшилось зрение вблизи и кому стало трудно читать и писать. Тем самым они продлили профессиональный век множества церковных и светских интеллектуалов. В отличие от лупы, которая увеличивала размер текста, стекла очков, компенсируя изъян рефракции, позволяли видеть его в реальном масштабе.

Очки, предназначенные для близоруких, появились намного позже, где‑то во второй половине XV века. Самое раннее из известных изображений «стекол для чтения» создано приблизительно три четверти века спустя после того как они были изобретены. В 1352 году Томмазо да Модена расписал капитулярную залу в доминиканском монастыре Сан‑Николо в Тревизо портретами 40 выдающихся богословов и проповедников, подвизавшихся в этом ордене. Все они были изображены за учеными трудами — с книгами, перьями, чернильницами, песочными часами и другими инструментами, необходимыми или полезными для интеллектуальных занятий. На одном из таких условных портретов мы видим французского кардинала Гуго де Сен‑Шера, умершего примерно за век до того. Он что‑то сосредоточенно пишет, а на носу его водружены очки, которые, вероятно, были изобретены лет через двадцать после его кончины.

Вполне предсказуемо в иконографии очки превратились в частый атрибут пожилых интеллектуалов, всех, кто в силу своего ремесла был связан с чтением и письмом, а порой и просто стариков, не связанных с учеными занятиями. В очках начали представлять ветхозаветных пророков, евангелистов, записывающих свои свидетельства о Христе, отцов церкви, а также Иосифа, престарелого мужа Девы Марии.

Апостолы в очках регулярно появляются на позднесредневековых изображениях успения Богоматери, где кто‑нибудь из учеников Христа без «стекол для чтения» не может разобрать текст молитв или псалмов.

C того же XIV столетия в очках стали изображать и негативных персонажей — в первую очередь книжников‑иноверцев. На иллюстрациях к Новому Завету очки можно видеть на носу у кого‑то из иудеев, присутствовавших при обрезании младенца Иисуса, у кого‑то из «учителей», перед которыми двенадцатилетний Иисус проповедовал в Иерусалимском храме, первосвященников, которые, подкупив Иуду, обрекали Иисуса на смерть, или иудеев, которые в Сангедрине обрушились с обвинениями на диакона Стефана, позже ставшего первым христианским мучеником.

На носах иудейских законоучителей или языческих философов очки, так же как у евангелистов или отцов церкви, могли просто напоминать об их учености и книжных занятиях, притупляющих зрение. Однако в сюжетах, где иноверцы обличают, преследуют или истязают Христа и его святых, позднесредневековые мастера часто стремились изобразить врагов веры максимально отталкивающими. Уродливые лица, физические дефекты, непристойные жесты, экзотические или позорные одеяния — все детали облика и костюма должны были демонстрировать зрителю их внутреннюю порочность. Потому вероятно, что и очки на носах врагов Христа и христианства превращались в негативный знак.

В культуре Средневековья помрачение зрения и тем более слепота — одна из главных метафор, обозначавших интеллектуальное и нравственное ослепление, неспособность или нежелание узреть истину. Вокруг этих тем был выстроен арсенал обличительных образов, которые использовались церковью в полемике с еретиками и иноверцами, прежде всего иудеями. Апостол Павел в Послании к римлянам (11:8,10) сетовал на то, что большинство народа Израилева, которое отвергло Христа, ожесточилось, и глаза их помрачились.

Вслед за ним христианские богословы повторяли: иудеи, отказавшись признать Христа Мессией, обещанным их пророками, слепы к истинному смыслу их собственного Писания. Они держатся за поверхность, мертвящую букву Ветхого Завета и не желают видеть, что подлинный его смысл раскрывается в фигуре Христа — Мессии, обещанного иудейскими пророками. В последние столетия Средневековья антииудейская иконография, которая стала как никогда разветвленной и агрессивной, постоянно возвращалась к обвинению в слепоте.

На порталах готических соборов — в Страсбурге, Бамберге, Магдебурге и других городах — можно видеть двух дев: царственную Церковь (Ecclesia), невесту Христову, и отвергнутую Синагогу (Synagoga), которая олицетворяла Ветхий Завет и иудейский закон. Она понуро стоит, бессильно держа скрижали, корона с ее головы съехала, древко, на котором реял ее стяг, сломано, а глаза, как правило, закрыты повязкой, обернутой вокруг головы, или вуалью, спускающейся на лицо. Этот образ противопоставляет зрячую Церковь и слепую Синагогу, свет христианства и тьму иудаизма. Более того, на многих изображениях глаза Синагоги застилает никто иной, как сам отец лжи — сатана в облике звероподобного демона или змея, оплетающегося вокруг головы, словно повязка.

В фантазии позднесредневековых художников очки перекочевали даже в иконографию демонов и преисподней. Если у ангелов, совершенных существ, в христианском искусстве всегда хорошее зрение, то бесы, мастера пародии и мимикрии, часто щеголяют в очках, словно люди. Эта деталь напоминала об их духовном помрачении, но заодно порой вызывала усмешку. Подслеповатые демоны слишком несовершенны, чтобы вызывать только страх.

Так, на одной гравюре, созданной в Нидерландах во второй половине XVI века, представители всех сословий — клирики (от монахов до папы) и миряне (от простолюдинов до королей) — палят из различных орудий по дьяволу, воплощающему грех стяжательства. В его руках несколько тяжелых кошелей, тело покрыто монетами, а на нос водружены очки — как и на популярных тогда же едких изображениях подслеповатых менял, банкиров и сборщиков податей, воплощавших алчное крючкотворство.

В других сатирических сюжетах очки использовались для осмеяния псевдомудрости и заносчивого невежества. В окулярах часто щеголяли лжеучителя, мошенники, шарлатаны всех мастей, а также шуты и безумцы. На гравюре в «Корабле дураков» Себастьяна Бранта тщеславный собиратель книг обложился томами, но ни черта в них не понимает и приумножает не знание, а пыль. Шутовской колпак с бубенцами демонстрирует его глупость. Он водрузил на нос очки, но они не прибавляют ему мудрости.

Шут в колпаке с ослиными ушами и с жезлом‑маротом в руке, прислонив руку к щеке, с ухмылкой глядит на зрителя. Этот жест визуализирует фразеологизм «смотреть сквозь пальцы», то есть равнодушно взирать на зло, творящееся вокруг. Очки в руках буффона, видимо, указывают на его псевдомудрость и нравственную слепоту.

В изобразительном искусстве очки от людей перекочевали и к животным. Около 1540 года немецкий мастер Эрхард Шен выпустил в Нюрнберге гравюру с фигурой совы. Эта ночная птица в правой лапе держит пару окуляров. Дело происходит солнечным днем, но рядом бессмысленно горит свеча. Однако ни естественный, ни искусственный свет, ни линзы не помогут сове узреть истину, если она того не желает: «Что могут дать свечи или очки, если я не хочу видеть?» — написано на гравюре.

В средневековой церковной проповеди у совы была самая дурная репутация. Она олицетворяла иноверие, ересь и лженауку — тьму, противостоящую свету истины. Тут очки не помогают полуслепой сове прозреть, а напоминают о ее помрачении.

Интересно, что тот же предмет‑знак можно было повернуть и в позитивную сторону. К примеру, очки превращались в иконографический атрибут Умеренности (Temperantia) — одной из четырех добродетелей. Эта сестрица Благоразумия, Справедливости и Мужества ассоциировалась с тщательностью, измерениями и учетом.

На известной гравюре по рисунку Питера Брейгеля Старшего женщина, символизирующая эту добродетель, держит в руках очки. Как и прочие атрибуты Благоразумия (механические часы и ветряная мельница), очки здесь служат символом самоконтроля: над временем жизни, над тем, что человек говорит, и над тем, куда устремляет свой взор.

У многих технических новаций есть две истории: материальная и символическая. Представьте современную аллегорическую картинку, на которой шлем виртуальной реальности превратился в знак: либо открытости всему новому, либо, наоборот, слепоты, отказа видеть реальный мир и тотальной погруженности в мир вымышленный.