Проект «Идеи без границ» культурного центра «Бейт Ави Хай» на страницах «Лехаима» представляет свой новый сериал «Б‑г в деталях», каждый эпизод которого рассказывает о еврейской теме в мировом искусстве через одну мелкую, но важную деталь.

Представьте, что вы религиозное меньшинство, живущее среди не всегда дружелюбного большинства, которое к тому же присвоило ваше священное писание да еще и провозглашает, что только оно‑то и толкует его правильно. Как вы можете высказаться, чтобы, с одной стороны, не навлечь на себя неприятности, а с другой — все‑таки утвердить свою точку зрения?

Перед нами сцена с изображением Моисея и его семейства, направляющихся по повелению Б‑га в Египет, чтобы вызволить еврейский народ из рабства. Она прячется в одной из самых красивых еврейских рукописей — Золотой агаде, созданной в начале XIV века в Каталонии.

Агада — это книга, которая используется во время седера, ритуальной трапезы на праздник Песах. А Песах — один из важнейших праздников иудаизма, когда отмечается исход евреев из египетского рабства. Давайте вкратце вспомним библейскую историю.

Евреи переселились в Египет при Иосифе, сыне Яакова, но из дорогих гостей довольно быстро превратились в рабов. Однажды фараон, решив, что евреев стало слишком много, даже повелел перебить у них всех новорожденных младенцев. Мать Моисея, чтобы спасти своего сына, положила его в корзину и отпустила по Нилу; там его нашла и взяла на воспитание дочь фараона. Моисей вырос во дворце. Однажды он увидел, как египетский надсмотрщик избивает еврейского раба, и убил его. После этого ему пришлось бежать из Египта. Он нашел приют у племени мадианитян, женился там на Сепфоре, дочери верховного жреца, и спокойно пас овец до тех пор, пока посреди горящего куста ему не явился Г‑сподь и не сообщил, что Он смилостивился над евреями и решил вывести их из Египта, а Моисея назначает за это ответственным.

Моисей с семейством отправился обратно на родину и потребовал от фараона отпустить евреев. Фараон не согласился, и ни чудеса, ни девять насланных Г‑сподом казней его не убедили. Тогда Б‑г повелел евреям — накануне последней, десятой казни — заколоть барашков и пометить их кровью дверные косяки. Ночью Он прошел мимо домов евреев, и они были спасены, в остальных же домах погибли все первенцы. После этого фараон наконец согласился отпустить евреев, и они вышли из Египта. Название праздника — Песах — происходит от слова «пасах», «прошел мимо».

В эпоху Храма в эти дни полагалось совершить паломничество в Иерусалим и принести в жертву барашка в память о явленных евреям милостях и чудесах. Однако с разрушением Храма в 70 году н. э. практика жертвоприношений прекратилась, и празднование сконцентрировалось вокруг ритуальной семейной трапезы.

Когда началось рассеяние евреев по всей тогдашней ойкумене, возникла острая необходимость этот ритуал упорядочить и кодифицировать. И постепенно, где‑то между III и VII веками, была составлена Пасхальная агада — сборник различных текстов, связанных с праздником, проводящий еврейскую семью по всем этапам довольно сложного ритуала.

Одни из самых роскошно украшенных агадот были созданы в XIV веке в Барселоне, где проживала богатая и процветающая еврейская община, стремившаяся в своих культурных устремлениях подражать местным элитам.

Миниатюры в этих рукописях выполнены в стиле каталонской готики и отражают очевидные итальянские и французские влияния. А еще они заимствуют христианскую иконографию: например, египтянка, оплакивающая своего погибшего первенца, это парафраз сцены оплакивания Христа, а в Моисее, возвращающемся с семьей в Египет, мы сразу узнаем бегство в Египет другого семейства — Марии и Иосифа с младенцем Иисусом, спасающихся от Ирода.

Перенимая образы и сюжеты из европейской культуры, евреи никогда не делали этого механически и бездумно — напротив, они переосмысливали их в духе собственной традиции. Любой заимствованный у внешнего окружения образ в еврейской среде неизбежно получал новое символическое наполнение, поэтому и «расшифровывать» его надо исходя из контекста еврейской культуры.

Давайте сравним эти две сцены: бегство в Египет и возвращение Моисея. При всем их сходстве в них есть несколько важных различий. Во‑первых, число детей — на руках у Сепфоры два младенца, а во‑вторых, возраст мужчины: Моисей молод, причем подчеркнуто молод, — у него нет бороды (в следующей же сцене он ею уже обзаводится и приходит к фараону солидным мужчиной).

То есть художник явно хочет противопоставить молодого Моисея престарелому Иосифу и вступает таким образом в полемику с христианской культурой. Полемика здесь сконцентрирована на плодовитости: если для христианства с его сложным отношением к телесности и прославлением аскезы Иисус — единственный сын Бога, рожденный от девственницы, сам никогда не знавший женщины и не оставивший потомства, это идеальная модель, то в контексте иудаизма все это не имеет ценности. Для еврейской культуры крайне важны и плодовитость, и семейная жизнь, и родовая преемственность.

И тут интересна еще одна деталь на этой миниатюре — дерево, раскинувшее свою крону прямо над головой Моисея. На некоторых изображениях бегства в Египет мы тоже видим дерево, но рядом с Марией. Это отсылка к символизму Девы и Сына. В ветхозаветном пророчестве Исайи сказано: «Произойдет отрасль из корня Иессеева, и цветок произрастет от корня его». Иессей — это отец царя Давида, то есть это понималось как пророчество о приходе Мессии из дома Давидова. Христианские богословы, возводя родословие Иисуса к Давиду, как раз и называли его тем самым «цветком на древе Иессеевом».

Согласно апокрифам, крест, на котором распяли Иисуса, был сделан из ствола дерева, выросшего из ветки райского древа познания добра и зла, посаженной на могиле Адама. Таким образом христианская теология замыкает смысловой круг: Адам согрешил против Господа, вкусив запретный плод от древа познания; Иисус своей кровью на кресте, сделанном из этого же дерева, буквально смывает первородный грех. Поэтому нередко в западном искусстве Иисус — как финальное воплощение божественного замысла и обетования — изображается распятым на процветшем кресте, который метафорически становится древом жизни. То есть производящая сила Иисуса заключается в создании спасения для всего человечества.

Для иудеев же, которые не признают Иисуса мессией, крест распятия — это не древо жизни, а наоборот, древо бесплодное, «корень, произращающий яд и полынь», если говорить словами Дварим (29:18).

На нашей миниатюре молодой, полный сил Моисей, отец двоих сыновей, выступает как яркая антитеза не только немощному Иосифу, но и самому Иисусу: он ведь тоже в начале своей истории «чудесный младенец», спасенный от покушавшегося на его жизнь тирана, и тоже затем выступает как освободитель и избавитель, но в отличие от бесплодного Иисуса оставляет наследие — это его Тора и его род, продолженный в сыновьях. И это и есть для иудаизма подлинное плодоносящее древо жизни.

Еще одна деталь: Моисей несет копье, хотя в тексте книги Шмот сказано, что он взял с собой свой жезл. Сломанное копье нередко выступало в западном искусстве как символ побежденной Синагоги. Но копье Моисея цело: еврейский народ не просто не сломлен, наоборот, с ним Г‑сподь, и он готовится восторжествовать над своими врагами.

И кстати, о врагах. Собака, которая бежит у ног осла, тоже символична. Во многих агадот, и сефардских, и ашкеназских, можно найти сцену охоты на зайца: заяц выступает как символ преследуемого народа Израиля, а охотники и собаки — как его враги.

В одной из каталонских агадот эта сцена прямо отсылает к фразе: «И притесняли нас египтяне». А вот в другой агаде мы видим очень характерный для Средневековья пример «перевернутого мира»: собака подает кубок сидящему на троне зайцу. Эта сценка сопровождает текст «рабами были мы в Египте» и относится к будущим чаяниям: «мы были рабами, но однажды египтяне будут прислуживать нам».

Под «египтянами», безусловно, понимаются все враги и угнетатели еврейского народа — не случайно в Золотой агаде фараон изображен как европейский монарх, а преследующее евреев египетское войско как европейское же рыцарство.

Тут можно вспомнить об историческом контексте: в 1306 и 1322 годах, то есть в ту же эпоху, когда была создана наша рукопись, французские короли дважды изгоняли евреев из своих владений, и многие изгнанники находили прибежище как раз в Каталонии.

Наконец, осел, на котором едет Сепфора. Осел в еврейской традиции — тоже непростое животное. Комментаторы Танаха говорят о чудесном осле, который появляется в еврейской истории трижды: в самом ее начале, когда Авраам — первый человек, с которым Б‑г заключает завет, первый еврей — везет на нем дрова для жертвоприношения своего сына Исаака.

Второй раз он приходит в кульминационный для общины момент освобождения из египетского рабства. За этим следует новый союз Б‑га уже со всем еврейским народом, который становится «народом Всевышнего» и получает Тору, а затем — Святую землю, Эрец‑Исраэль.

В третий раз он появится в конце времен: на этом осле торжественно вступит в Иерусалим ожидаемый Мессия, и тогда свершится финальное искупление и Б‑г заключит со своим народом новый завет. Таким образом осел связывает воедино три временных пласта — прошлое, настоящее и будущее, — так же, как это делает и пасхальный седер.

Цель седера — не только вспомнить историю, но и как бы пережить ее заново, как будто она повторяется в каждом поколении, как будто она происходит лично с каждым из присутствующих: это он выходит из духовного рабства и это ему адресовано главное послание праздника: Г‑сподь всегда смотрит за своим народом, и однажды он снова будет свободным и соберется на своей земле.

Евреи, празднующие Песах в средневековой Каталонии, в ожидании прихода Мессии и финального избавления создают многослойные изображения, внешне повторяющие христианскую иконографию, но на деле нагруженные по отношению к христианству откровенно полемическим содержанием, непонятным для стороннего глаза, но прекрасно считываемым «своими».