Жизнь сводит каждого из нас с сотнями людей. Мистики утверждают, что ни один человек, появляющийся на нашем жизненном пути, не случаен, что он наш «учитель», посланный высшими силами, чтобы научить нас чему‑то и заставить прийти к каким‑то важным выводам. Так или иначе, из огромного числа людей, которых мы встречаем по жизни, остаются в памяти и в душе лишь единицы. Мы проносим их через всю свою жизнь и отчетливо помним на протяжении долгих лет, даже после их ухода в вечность. И мы не перестаем благодарить Б‑га и судьбу за то, что нам посчастливилось встретиться с этими людьми.
Мне тоже повезло встретить таких людей, которые озарили мою жизнь своей мудростью, юмором, эрудицией, дальновидностью и пророческим даром. Одним из них был еврейский писатель Авром Карпинович. В течение почти 15 лет я был с ним тесно связан. Я работал генеральным секретарем Всемирного совета по культуре идиша, а Карпинович был вице‑президентом этой организации. Мы встречались обычно несколько раз в неделю и проводили долгие часы в беседах на разные темы, стали добрыми друзьями. Десятки раз я бывал в гостях у Карпиновича в его доме на улице Сутин в Тель‑Авиве.
Каждая встреча с Авромом была не просто беседой. Это было своего рода театральное представление одного актера, которое и трогало, и заставляло смеяться, а главное, вносило больше ясности и понимания во многих вопросах. Он действительно смотрел на жизнь как на сплошное театральное действо, повторяя при этом, что каждый день — это только премьера, которая никогда больше не будет сыграна. Не раз он успокаивал мой юношеский порыв и гнев на разных людей и организации, которые тогда действовали в области еврейской культуры. Тихим голосом и с постоянной полуулыбкой на лице он говорил: «Ты должен научиться смотреть на все немного прищуренным глазом. Тогда все приобретает правильную пропорцию и возвращается к своему реальному размеру, и то, что сегодня кажется тебе грандиозной проблемой, сразу уменьшается и выглядит не столь угрожающим, а завтра ты и вовсе забудешь об этом». Да, Карпинович был из тех редких людей, одно нахождение рядом с которыми позволяло почувствовать, что ты становишься немного умнее и немного лучше.
Кстати, его привязанность к театру не была случайной. Он в шутку утверждал: «Моя мама родила меня за кулисами». Его отец Мойше Карпинович был директором Виленского еврейского народного театра, и в стенах этого театра прошли детство и юность Аврома. В сущности, вся семья была литературно‑театральной. Его два брата, Давид и Мейлех, были журналистами, сестра Рита стала актрисой сначала в Москве, потом в Америке, а он, Авром, был не просто еврейским писателем. Он вошел в пантеон еврейской литературы как певец и летописец довоенной еврейской Вильны. Хотя с 1949 года он жил в Тель‑Авиве, все годы очень гордился своей работой на посту административного директора Израильского филармонического оркестра, но до последнего дня дышал Вильной — своим родным городом. Этому городу он посвятил шесть книг и многочисленные рассказы. На каждом шагу он вспоминал Вильну, даже спустя десятки лет после расставания с этим городом. В разговоре он всегда сравнивал нынешнюю действительность и своих современников с образами и типажами той Вильны, которая продолжала жить в его памяти. Тоску по своей Вильне, которая существовала только в его воспоминаниях и снах, он испытывал до последнего дня.
В конце книги «Гевен, гевен амол Вилнэ» («Была, была когда‑то Вильна») Карпинович писал: «Невиленчане спрашивают нас, виленчан, почему мы так упорно возвращаемся в наш родной город. Они не могут понять, что наша тоска не имеет ничего общего с мечтой физически туда вернуться… Даже пейзаж там уже не тот. В Вильну можно приехать только на могилы предков, потому что город, по сути, стал кладбищем наших родных и близких. Это то, что осталось от нашего любимого города. Так к чему же мы возвращаемся, если не к знакомым домам и улицам? Мы возвращаемся в нашей тоске к людям, ко всем тем, кто окрасил нашу жизнь в Вильне теплыми, яркими красками! Мы вспоминаем со слезами на глазах всех тех прекрасных и чудаковатых виленчан, всех этих мечтателей, фантазеров, которые не дали нам утонуть в тяжелой повседневности, в борьбе за наше скромное существование. Если пересчитать всех тех, кто в Вильне плавал на обломках своей фантазии быстрее, чем они плыли от одного берега реки Вилии к другому, не хватит мраморных плит, чтобы запечатлеть их память».
По правде говоря, хотя и в Москве, и в Израиле я жил и работал среди еврейских писателей, до знакомства с Карпиновичем я не сталкивался с такой самоотверженной, особенной, детальной тоской по родному городу и его типажам. Разумеется, все еврейские литераторы совершенно естественно в своих мыслях и эмоциях обращались к прошлому. Все они описывали города и местечки своего детства и юности, но для Карпиновича Вильна была чем‑то бóльшим, чем место рождения, чем‑то гораздо более важным, чем город, где он провел свои детские и юношеские годы. Это был для него некий храм, где сосредоточились не только его воспоминания, но и мольбы и чаяния, ассоциативное пространство, фантазия и духовная страсть, а также несбывшиеся мечты его поколения. Однако меня всегда удивляло то, что большинство персонажей, которые он описывал, были далеки от так называемых нормальных людей. Его рассказы ведь изобилуют всевозможными людьми со странными привычками и мечтами, еврейскими ворами, сутенерами, уличными женщинами, сумасшедшими, нищими. Во время одного из наших разговоров я спросил его полусерьезно‑полушутя: «Авром, почему бы вам не описывать обычных нормальных людей? Почему вас так тянет именно к маргинальным окраинам виленского еврейства?»
Тогда Карпинович на некоторое время задумался и сказал: «Понимаешь, моя работа на протяжении долгих лет была связана с вечерними концертами филармонического оркестра. Концерты заканчивались очень поздно. Публика выходила, преисполненная восторгом от чудесной музыки и великолепных музыкантов, а я еще оставался в Хейхал а‑тарбут , улаживая различные административные дела. Уже глубокой ночью я гасил свет и шел пешком домой, шикарная музыка все еще звучала в моих ушах. Дома я снимал костюм и галстук, надевал домашние тапочки, садился за письменный стол, и в одно мгновение переносился из “Тель‑Авив шел мала” в “Вильна шел мата” , которая навеки вознеслась в небеса. Я действительно окунался в самые низы Вильны, спускался в темные подвалы и покосившиеся домишки, описывал виленскую бедноту, уголовный мир, потому что чувствовал: если я не расскажу о них, никто и никогда уже не расскажет».
Я переспросил: «Но почему вам так важно рассказать именно о них — об уголовниках и сумасшедших?» А Авром продолжил: «Потому, что яма в Понарах уравняла всех. Там все были равны. Писатель и ученый, вор и уличная девица — все упали в одну яму. Книги этого писателя будут читать, этого ученого будут помнить, а вора и уличную женщину не вспомнит никто. А я хочу увековечить именно тех, о ком забудут, ведь они тоже были частью нашего народа. Возможно, через десятки лет какой‑то студент или исследователь откроет мою книгу, и перед его глазами воскреснут из небытия несколько еврейских душ, пусть заблудших, но и они были неотъемлемой частью виленской еврейской жизни. Во время нацистской резни они тоже пошли на смерть вместе со всеми остальными евреями».
Я помню, как этот ответ тогда меня потряс, но и натолкнул на интересную мысль: такой писатель как Авром Карпинович своим творчеством, которое основано на детальном описании тех, «кого не будут упоминать», идет по стопам наших классиков . Все трое с любовью и трепетом посвятили множество своих произведений именно клейне менчелех (маленьким людям) с их большими заботами и хлопотами. Эту особенность в классическом еврейском творчестве выразил И. Л. Перец в своем коротком, но пронзительно остром стихотворении:
Клейне менчн, дробне менчн,
Зейер шелтн, зейер бенчн,
Зейер лойбн, зейер шрайен,
Зейер бетн мит гевейн,
Зейер крицн мит ди цейн, —
Алц из дройб,
Лайхтер штойб,
Фар дер швахстер флиг кейн ласт!
Ун ди цайт он ру, он раст
Швебт ойф штолерне ризике флигл…
Маленькие люди, мелкие люди,
Их проклятья, их благословения,
Их похвалы, их крики,
Их плачевные просьбы,
Их зубовный скрежет —
Все мелочь,
Легкая пыль,
Даже для слабой мухи не груз!
А время без отдыха, без ржавчины
Парит на его стальных огромных крыльях…
Мне повезло, вероятно, в том, что рассказы Карпиновича о «тех людях» я не только читал, но и не раз слышал из его уст, рассказанные в его особом театральном стиле, с аутентичной интонацией, с неизменной полуулыбкой на лице. Поэтому, возможно, многочисленные герои его рассказов стали для меня больше, чем просто литературными персонажами. Они поселились в моей памяти «с их проклятиями, благословениями, мольбами со слезами, скрежетом зубов» как живые люди.
В 2004 году Карпинович умер. Его уход в вечность фактически поставил печальную точку на великолепном периоде значительного литературного творчества на идише в Тель‑Авиве. С тех пор прошло десять лет, и в 2014 году Всемирный еврейский конгресс решил основать Международный центр языка и культуры идиша. После недолгих колебаний над вопросом, где должен находиться новый Центр идиша, руководство решило, что с исторической точки зрения наиболее оправданно, чтобы центр находился в Вильнюсе, в Йерушолаим де‑Лита . Меня пригласили на должность академического руководителя вновь созданного учреждения.
Таким образом, в апреле 2014 года я впервые приехал в Вильнюс. Меня тогда охватило чувство, которого я никогда не испытывал нигде больше. Приехав в город впервые в жизни, я вдруг почувствовал, что очень хорошо знаю этот город. Мне совсем немного нужно было заглядывать в карту. Улицы казались вполне знакомыми, и в тот момент, когда я «перевел» для себя современные литовские названия на прежние польские, я ощутил себя дома. Я часами бродил по городу, будто находясь в каком‑то тумане. Перед глазами были современные люди и новомодные магазины, но в воображении вдруг я увидел ту Вильну — город, описанный Карпиновичем со всеми его деталями и незабываемыми типажами. Меня охватило редкое чувство некой раздвоенности, дуальности. Глаза видели красивый современный европейский город с его нынешними жителями, со всеми признаками XXI века, а в воображении крутился старый черно‑белый фильм с теми же домами, с теми же улицами, по которым ходили евреи с бородами, одетые в черные капоты, женщины в шалях и накидках. Но «фильм» был немым, потому что нигде не было слышно ни единого слова на идише. По воспоминаниям Карпиновича, этот язык имел когда‑то в Вильне такую силу, что даже неевреи впитали в себя его звуки.
Итак, бродя по современному Вильнюсу, я вдруг отчетливо осознал тот факт, что во всех своих рассказах Авром называл адреса, названия улиц и различных мест в городе. В тот момент я пожалел, что не спросил у него в свое время, делал он это намеренно, с умыслом, или это просто было частью его стиля. Но именно эта деталь позже позволила мне проводить для сотен участников семинаров по культуре идиша, которые проходили в идиш‑центре, «прогулочные лекции» по рассказам Карпиновича.
* * *
Тогда, в апреле 2014 года, во время моего первого визита в Вильнюс, я вышел из отеля «Конти» прямо на бывшую Завальную улицу (нынешняя Пилимо), и когда я стоял на углу Стефанской, в моей памяти сразу всплыл образ из рассказа Карпиновича. На этом углу на протяжении многих лет стоял еврей в черных очках. Так он стоял довольно долго, пока кто‑нибудь не брал его за руку и не переводил на другую сторону Завальной улицы. Затем он просил, чтобы его перевели обратно. И для Вильны так и осталось загадкой, действительно ли этот еврей был слеп или он просто соскучился по теплу человеческой руки.
Оттуда я пошел вдоль Завальной, пока не дошел до угла Гданьской (нынешняя Исландиес) и не вспомнил, что там был кабинет знаменитого доктора Якова Выгодского — известного общественного деятеля. В независимой Литве он был министром по еврейским делам, затем членом польского сейма. В августе 1941 года он был замучен нацистами в лукишской тюрьме. Помимо всех этих общественных постов, он был в Вильне прежде всего любимым врачом. Какое‑то время он руководил еврейской больницей. Карпинович рассказывал, что виленская беднота считала Выгодского святым, потому что он принимал бедных пациентов днем и ночью, зимой и летом бесплатно. Однажды на прием пришла бедная пожилая женщина, которая хотела казаться доктору Выгодскому «културальнэ». Она начала говорить с ним на ломаном польском. Доктор решил облегчить ей задачу и сказал: «Моя дорогая идене (еврейская женщина), если вы не перестанете говорить по‑польски, вам скоро придется бежать к зубному врачу, а он таки да, берет деньги». Женщина задумалась, перешла на идиш и начала перечислять свои болезни: «Ой, доктор, здоровья вам, чтобы вы нам не нужны были, голова у меня кружится, глаза не видят, в ушах шумит, руки и ноги ломит» и после всего списка добавила: «И сама я чувствую себя тоже неважно». Доктор Выгодский выслушал и ответил с юмором: «Ну, видите, как красиво можно болеть на маме лошн».
Еще одна история, связанная с доктором Выгодским, стала известна в Вильне. Зелик Бал‑Тойве был главой виленской еврейской мафии, «отцом» еврейских воров. Когда его жена должна была рожать в очень холодную зимнюю ночь, Зелик послал карету, чтобы привезти доктора Выгодского, будучи уверенным, что тот не откажет. Вдруг, когда доктор выходил из кареты, кто‑то подбежал и сорвал с его головы красивую меховую шапку. Зелик, увидев доктора, который вошел в его дом на Глезерне‑гас (современная Стиклю) дрожащим и посиневшим, без шапки, сразу понял, что произошло, и послал пару своих «коллег» привести вора. Через несколько минут вора привели с шапкой, и Зелик спросил: «Доктор, скажите, на сколько кусочков вы хотите, чтобы мы его разрезали?» Доктор Выгодский взмолился: «Не нужно ему ничего делать, я прошу только, чтобы он вернул мне шапку, и все». Тогда Зелик ответил: «Хорошо, доктор, вообще‑то простите его, он не виленский вор, заезжий. Если бы он знал, кто вы, он бы никогда не посмел к вам приблизиться».
«Не только пути Г‑сподни неисповедимы, но и дороги и повороты еврейской истории сокрыты, — подумал я тогда. — Здесь, в Вильне, каждый уголок дышит именем доктора Якова Выгодского. Он приложил руку ко всему, что имело отношение к местной еврейской общине и пал на кидуш а‑Шем как еврейский мученик от рук нацистских убийц. Кто бы мог подумать, что его дочь Александра Бруштейн станет в Москве известной русской писательницей, а его родившаяся тоже в Вильне внучка Надежда Надеждина станет знаменитой танцовщицей, основательницей и многолетней руководительницей самого известного в мире русского хореографического ансамбля “Березка”, который признан официальной визиткой русской культуры».
На левой стороне Завальной улицы сегодня находится сквер. Рассказывают, что на его месте до войны был дровяной рынок, а за ним рыбный рынок. Именно там разыгралась чудесная, совершенно еврейская романтическая история, которой Авром Карпинович посвятил два своих рассказа — «Дер фолклорист» («Фольклорист») и «Ханэ‑Мерке фун ди фиш» («Хана‑Мерке — торговка рыбой»). В ИВО — Еврейском научном институте, который был основан в Вильне 100 лет назад, в 1925 году, работал научный сотрудник по фамилии Рубинштейн, интеллигентный человек, собиратель и исследователь еврейского фольклора, абсолютно преданный своей академической работе. У Рубинштейна был физический недостаток, одна нога у него была короче другой. Когда он дошел в своей работе до главы о благословениях и проклятиях, с благословениями он справился довольно легко и быстро, но такой интеллигентный, ученый человек, как он, был, естественно, далек от темы проклятий. Он начал спрашивать в городе, где можно собрать проклятия, и получил совет: «Идите на рыбный рынок. Там есть торговка Хана‑Мерке. Она носит негласный титул “лучшая проклинальщица во всей Вильне”. Вам даже не нужно будет ее искать. Вы ее сразу услышите». И из этого совершенно научного проекта развилась любовная история. Хана‑Мерке влюбилась в Рубинштейна, и Карпинович описал эту историю с большой теплотой, со своим искрометным юмором и, конечно, не забыл озвучить список «жемчужин из уст Ханы‑Мерке» — сочные виленские проклятия, каждое из которых вызывает не обиду, а мгновенный приступ смеха.
Прогуливаясь дальше по Вильне, я добрался до улицы Людвисарской (сегодня — Лейиклос) и увидел здание, о котором выслушал от Аврома бесчисленное количество воспоминаний. Здесь находился Еврейский народный театр, которым руководил его отец Мойше Карпинович, погибший в Понарах. На здании висит мемориальная доска, та самая, которую Авром установил и торжественно открыл здесь во время своего визита в Вильнюс в 1995 году.
А вот и Немецкая улица (Вокечу). Сегодня там стоит послевоенное здание в сталинском стиле. Раньше там был вход в Синагогальный двор, о котором я читал и слышал так много историй. Здесь находились Большая синагога и вокруг нее 13 ремесленных синагог и молитвенных домов. Рядом была и знаменитая библиотека Страшуна. В этом Синагогальном дворе разыгралась драма, которой Карпинович дал название «Дер лецтер нови фун Вилнэ» («Последний виленский пророк»). За много лет до войны раввин Исерсон, у которого, по словам Карпиновича, с годами «мебель в голове переставилась», стоял на ступенях Большой синагоги, кричал и вопил: «Евреи, бегите как можно скорее, на вас идет катастрофа!» Все крутили пальцем у виска и говорили с жалостью: «а‑мешугенер» (сумасшедший)… Но кто ему поверил? Виленские сумасшедшие. Они обычно крутились именно в Синагогальном дворе, и они выбрали Исерсона своим «президентом»… А теперь пойми, кто сумасшедший, а кто нормальный…
Однажды я спросил Аврома, почему он не хочет перенести своих героев в Израиль, чтобы они продолжили жить здесь, в еврейском государстве. На это он ответил: «В Вильне на Немецкой улице, у входа в Синагогальный двор, много лет сидела нищенка. По ней можно было сверять часы. Ровно в восемь утра она начинала кричать на всю округу: “Евреи, дайте милостыню, Б‑г пошлет вам легкую болячку и хорошего доктора!” Она была частью тамошнего пейзажа. Каждый проходящий ей что‑нибудь давал, если не пару грошей, то булку или пару картофелин. Представь себе, что я посажу ее возле ирии в Тель‑Авиве. Кто на нее посмотрит? Кого она здесь будет интересовать? Эти виленские типы здесь не приживаются…» Так чувствовал Карпинович и в своей книге «Была, была когда‑то Вильна» писал: «Я однажды захотел своим писательством перенести на улицы Тель‑Авива виленские типажи, но не получилось. Все те, кого мы, виленчане, вспоминаем с улыбкой, принадлежат тем местам — Шнипешик, Софяникам, переулку Гитки‑Тойбы, Немецкой улице с Синагогальным двором во главе. Не удалось мне пересадить на горячую израильскую почву кусочек Вильны».
* * *
Тем не менее здесь, в Израиле, я не раз встречал отголоски той Вильны, которую Карпинович воспел в своих рассказах.
Однажды, когда Авром сидел в бюро Всемирного совета по культуре идиша, вероятно, это было в 1995‑м или 1996 году, позвонила его жена Сара и сообщила ему, что какой‑то русскоязычный человек, новый репатриант, оставил номер телефона и попросил Карпиновича ему позвонить. Я лично видел, как Авром сразу же позвонил по этому номеру и, говоря по‑русски, назначил встречу с этим человеком. Через два дня он снова пришел в бюро Всемирного совета и прочитал свой новый рассказ под названием «Все для Вильны», в котором описал встречу в кафе с тем самым новым репатриантом. Человек средних лет представился: его зовут Илья и он недавно приехал в Страну из Новосибирска с женой и дочерью.
Что же он хотел от Карпиновича? Оказалось, что его сосед в Ришон‑ле‑Ционе рассказал ему, что есть такой еврейский писатель, который описывает старую довоенную Вильну. Илья рассказал, что его мама была виленчанкой и он тоже родился в Вильне. В самом начале войны его маме удалось бежать в Сибирь. Там она и прожила остаток своей жизни, но не переставала тосковать и вспоминать о Вильне. Перед своей кончиной она позвала сына и сказала ему: «Если тебе в жизни когда‑нибудь будет очень тяжело, найди старого виленчанина. Он тебе обязательно поможет».
Карпинович очень заинтересовался. Как зовут маму Ильи? И тот сказал, что его мать зовут Лея Бренер… Авром от изумления буквально вскочил со стула и воскликнул:
— Лейке ди шварце ? И мама называла тебя Элинке? Верно?
— Да, точно, — удивился Илья. — Откуда вы знаете?..
Когда Авром читал свой новый рассказ, я сразу понял, кто такой этот Илья. Лейке ди шварце была уличной женщиной в Вильне, и она фигурирует во многих рассказах Карпиновича. Она забеременела от случайного гостя, родила мальчика и дала ему имя Эли. В шутку она утверждала: «Его зовут Эли бен Эли, потому что его отец — Элияу а‑Нови ». После того как Советы заняли Вильну, в Лейке влюбился советский офицер. Он перевез ее с ребенком в военный городок, а сразу с началом войны помог ей с мальчиком эвакуироваться в Сибирь. И вот более 50 лет спустя этот самый мальчик Элинке, Эли бен Эли, появился на улицах Тель‑Авива «в образе» оле хадаш по имени Илья… В дальнейшем Карпинович с ним очень подружился, помог ему в покупке квартиры и устройстве на работу. В одной из наших бесед он сказал: «Когда я беседую с Элинке, мне кажется, будто кусок старой Вильны воскрес из небытия…»
В другой раз, когда я читал лекцию на курсе повышения квалификации учителей на тему «Виленские мотивы в еврейском литературном творчестве», среди прочего я цитировал замечательный рассказ Карпиновича «Ди гзейре» («Приговор»). Описанные в рассказе события также произошли в виленском Синагогальном дворе, в одной из ремесленных синагог — малярской молельне. Там после работы собирались маляры и рисовальщики вывесок, чтобы помолиться минху майрив . И однажды после молитвы один из них завел длинную речь о важности классовой солидарности рабочих всех стран. Другой, художник‑вывесочник по имени Карпл, не выдержал и обругал выступающего бранным словом. Поднялся целый переполох с криком и гвалтом: где это слыхано, чтобы еврей говорил грязные слова в святом месте?! На этот крик со второго этажа спустился Шмерл Шарафан из колеля «Тиферет бахурим» . Шмерл был абсолютным авторитетом для виленских ремесленников. Когда он узнал о причине скандала, он постановил, чтобы Карпла наказали, и наказание будет таким — он должен нарисовать на пустой стене в малярской синагоге Стену плача. Карпл отнесся к этому делу настолько серьезно, что каждый день после работы приходил туда в течение нескольких месяцев, каждый раз проводил там много времени в задумчивости. Он вложил в этот рисунок всю свою душу. Карпинович закончил рассказ тем, что когда после войны он вернулся в Вильну, то увидел среди руин Синагогального двора также остатки стены с нарисованными на ней камнями Стены плача…
Перед следующей лекцией ко мне подошла одна из участниц курса, показала нескольких мужчин на старой фотографии и объяснила: «Вы упомянули в своей лекции Шмерла Шарафана. Он был лучшим другом моего отца. Мой отец приехал в Страну из Вильны в 1934 году. Там он также был членом правления “Тиферет бахурим”, и это фотография всех его друзей из правления, которую Шмерл прислал ему уже сюда, в Палестину». Так рассказ Карпиновича снова обрел реальную сущность в старой черно‑белой фотографии.
Третий случай произошел лет десять назад. Мой курс, который проходил в Тиатрон Иерушалаим , в течение нескольких лет посещал очень приятный человек. Его звали Биньямин. Он рассказал мне, что репатриировался в Израиль в 2001 году из Южной Африки, из Йоханнесбурга, по профессии врач‑невролог. Он родился в Южной Африке, но его мать была родом из Вильны. Однажды Биньямин обратился ко мне с просьбой: «У меня остались несколько писем и открыток, которые мой дядя присылал из Вильны моей матери, то есть своей сестре. Хотя я неплохо говорю на идише, мне трудно читать его почерк. Я буду вам очень благодарен, если вы переведете мне эти письма. Это действительно большая работа, но я никуда не спешу. Неважно, если это займет много времени. Дядя, к сожалению, погиб в Понарах, и эти письма — единственное, что от него осталось». И он передал мне папку, в которой были 12 писем и шесть почтовых открыток.
Я начал читать эти пожелтевшие листы бумаги, написанные вычурным, очень своеобразным каллиграфическим почерком, и с головой погрузился в их содержание, которое меня просто заинтриговало. Разумеется, передо мной была лишь односторонняя переписка, и я, к сожалению, не мог знать, что писала мать Биньямина своему брату в Вильну. Но эти письма рисовали какую‑то загадочную картину, полную секретов, которые мне очень хотелось раскрыть. Вот несколько отрывков из них.
«Моя любимая и дорогая сестра Шейндл, я получил твое длинное письмо с долгими наставлениями. Все, что ты пишешь обо мне, верно. Я готов заранее во всем признаться, в том, что я неисправим, что я ненормальный на всю голову, что я недопеченный, что в моей голове свободно бегают тараканы и т. д. Я со всем согласен заранее. Я также согласен с тем, что деньги, которые ты мне присылаешь, я должен был давно вложить в какое‑то дело, и что я мог бы жениться и создать семью, и что я трачу эти деньги на свои идиотские грезы. Я согласен и принимаю твою критику с большой любовью и благодарностью тебе…»
«Моя родная Шейндл, свет глаз моих, душа моя, ты права, что я живу на свете благодаря тебе, и только благодаря твоей помощи я могу позволить себе заниматься разными глупостями и выставлять себя на всеобщее посмешище…»
«Мой самый любимый человек на свете, родная Шейндл, то, что ты зовешь меня переехать в Африку и обещаешь дать мне работу на твоей фабрике, было бы, возможно, для кого‑то другого действительно стоящим и почетным делом. Но Б‑г с тобой, Шейндл, зачем нужно менять один голес на другой? Можешь снова сказать, что я свихнутый на всю голову, но я не теряю ни на один день надежду, что появится наконец новое еврейское государство, и тогда начнется великая геуле . Мы все вернемся домой, в Цион, в Эрец‑Исроэл».
«Дорогая Шейндл, сердце мое, ты должна меня понять, даже если тебе кажется, что я совсем не в себе. Постарайся проникнуть в мою голову. Я хочу убедить виленских евреев в мысли, что они однажды будут иметь свою собственную страну и пользоваться своими собственными еврейскими деньгами. Понимаешь? Благодаря твоей помощи виленские евреи уже три месяца используют еврейские деньги. Только благодаря твоей доброте это возможно, моя дорогая сестра».
«Вспомни, Шейндл, откуда мы происходим, — из семьи добродетелей, соблюдавших заповеди. Ты помнишь бабушку Ханцю, да будет ей светлый рай, которая каждое утро раздавала бедным детям по стакану молока? А нашего отца, да будет благословенна его память, который всю свою жизнь делал добро и давал матан бесетер ? Нашу маму, праведницу, которая до своего последнего дня исполняла заповедь бикур хойлим ? А ты, дорогая Шейндл, поднялась на совершенно другую, высшую ступень. Благодаря тебе евреи готовятся к геуле с мыслью, что вот‑вот появится еврейская страна с еврейскими рынками, еврейскими магазинами, еврейскими деньгами.
Твой цедрейтер , горячо любящий тебя брат Берл».
Эти письма повергли меня в состояние полного шока. Я схватил открытки и снова прочитал обратный адрес: «Ul. Niemiecka 12, Wilno», затем взял книгу Карпиновича «Вильна, моя Вильна», пролистал, нашел рассказ «Идиш гелт» («Еврейские деньги») и начал читать: «На Немецкой улице, номер двенадцать, где ворота широко вели в Синагогальный двор, жил еврей, о котором никто не знал, на что он живет, откуда берет свой хлеб». Почти дрожащими руками я перевернул еще одну страницу и прочитал: «Еврей рассказал, что он живет один. Сестра посылает ему из Йоханнесбурга на жизнь. Он думает, что когда‑нибудь обязательно появится еврейское государство, и все беды закончатся. Он решил подготовить деньги для этого государства, ибо государство без денег — это ничто».
С комком в горле я сразу позвонил Биньямину и дрожащим голосом сказал ему:
— Биньямин, я очень хорошо знаю вашего дядю Берла, брата вашей матери.
— Как вы можете его знать? — удивился Биньямин, считая, наверное, что я сошел с ума. — Он ведь погиб в Понарах в 1942 году. Возможно, вы ошибаетесь…
— Конечно, я знаю, что он погиб. Дело в том, что я не мог знать его лично, но знаю о нем через рассказ Карпиновича. Авром Карпинович, виленский писатель, посвятил ему рассказ «Еврейские деньги».
— Я совершенно не понимаю, что происходит, — теперь уже Биньямин говорил дрожащим голосом.
— Я сейчас же сделаю копию рассказа и отправлю его вам по электронной почте. Когда прочтете, вы сами все поймете и увидите, что я прав…
Через несколько недель мы встретились с Биньямином в кафе Иерусалимского театра, и я еще раз пересказал ему рассказ Карпиновича о его дяде Берле. Хотя в рассказе автор не называл имени, но он указал точный адрес: Немецкая улица, 12. Там был дом, который принадлежал еврею по фамилии Цох. Цох зарабатывал на жизнь сдачей квартир в аренду в этом доме. Дворника звали Винценти. Он знал все обо всех квартирантах дома, но один еврей, который жил в квартирке на чердаке, оставался тайной даже для Винценти. Никто не знал, на что он живет, но арендную плату он всегда платил вовремя, никогда не опаздывал, был тихим, замкнутым в себе человеком.
Однажды этот еврей пришел в библиотеку Страшуна и спросил библиотекаря Хайкла Лунского , где можно найти информацию о еврейских деньгах? Ведь было в древности еврейское царство. Какими деньгами там пользовались? Лунский принес разные энциклопедии, и выяснилось, что еврейская валюта называлась «шекель». Это привело его в восторг. Он вернулся в свою чердачную квартирку, нарезал бумажки и начал рисовать «еврейскую валюту». На этих бумажках он написал своим красивым почерком «один шекель».
С целой пачкой таких бумажек этот еврей отправился на рынок и стал просить у торговок, чтобы они брали у него «шекели» за свои товары, а в конце каждого месяца он будет приходить и обменивать эти «шекели» на злотые: один «шекель» — один злотый. Торговки смотрели на него как на умалишенного и при этом бормотали: «Вильна стала городом одних сумасшедших». Но одна, продавщица бобов, решила: «Ну и что я теряю? Пара грошей? Пусть будет». Она продала этому чудаку кулек бобов за его «шекели». В конце месяца тот пришел к торговке и выменял «шекели» на злотые, а остальные продавщицы это увидели, и виленский рынок начал пользоваться «шекелями». Еврей сдержал слово, в конце каждого месяца он приходил точно, как часы, и обменивал «шекели» на злотые. Несколько добрых месяцев большой кусок Вильны пользовался «еврейскими деньгами», пока однажды, когда он пришел в магазин, чтобы обменять «шекели» на злотые, ему выложили целую гору бумажек, но не его, а поддельных. Этот мечтатель о еврейских деньгах остался в одной рубахе, был вынужден продать все, чтобы выкупить также и поддельную «валюту». И настал первый раз, когда он не имел чем заплатить за квартиру. Тогда домовладелец Цох сказал ему: «Заплатите мне своими “шекелями”. Я приму их за аренду, пока… сестра не пришлет вам».
Карпинович закончил рассказ так: «Его (Цоха) дом немцы сровняли с землей вместе со всем Синагогальным двором. Он сам и еврей, мечтавший о еврейских деньгах, отправились в Понары со всеми их еврейскими соседями. Только шекель пережил, добрался до родного берега, вдали от Вильны, в еврейском государстве, о котором тот виленский еврей так мечтал».
Глаза Биньямина, как и мои, наполнились слезами. Мы оба на минуту замолчали, потом я сказал: «Вы видите, как благодаря рассказу Карпиновича кусочек Вильны, Йерушолаим де‑Лита, нашел свое продолжение в Иерусалиме», и вспомнились строки из поэмы Хаима Граде «Йерушолаим»:
Дайн тохтер Вилнэ лебт нит мер, Йерушолаим,
Ин тойбншлак бай Г‑т из зи, бицрор а‑хаим.
Дайн тохтер фун дер Лите из аройф ин файер,
Ви ирэ элтсте швестер — Вормс, Майнц ун Шпаер,
Ви ирэ цвилинг‑швестер — алт Люблин ун Кроке…
Ун блойз ойф дайне тоерн из Г‑т дер вехтер,
Ди маме, вос лебт ибер але ирэ техтер.
Твоей дочери Вильны нет в живых, Йерушолаим,
В голубятне Б‑жьей она, в свитке вечной жизни.
Твоя дочь из Литвы взошла в огне,
Как старшие сестры ее — Вормс, Майнц и Шпайер,
Как ее сестры‑близнецы — старый Люблин и Краков…
И лишь твои врата Б‑г стережет,
Ты — мать, пережившая всех своих дочерей.
С тех пор я десятки раз приезжал в Вильнюс и всякий раз наталкивался на следы той старой еврейской «Вильна шел мата, что навсегда поднялась в небеса».
Литовское путешествие во времени
Литовский музей отрицания Холокоста
