Материал любезно предоставлен Jewish Review of Books
«Любовь, — сказал Филип Ларкин , — вот что нас переживет». Разумеется, мы на это надеемся, однако тот, кто решил навести порядок на чердаке, арендует склад или планирует продать свой дом, может столкнуться с менее радужной перспективой. Выясняется, что переживает нас, в сущности, барахло: милые сердцу безделушки, сувениры, старые налоговые декларации — сотни никчемных вещей, от которых надо было избавиться, но так и не пришлось. Люди обречены собирать всякую ерунду. Особенно преуспели в этом писатели.
Писатели, как оказалось, являют собой весьма плодовитую разновидность собирателей. Они хранят все: письма, записные книжки, почетные грамоты. Они хранят договоры, пусть и пустяковые, черновики, пусть совершенно неразборчивые, дневники с постыдными записями. А потом, охваченные энтузиазмом, вдруг принимаются упорядочивать, систематизировать, раскладывать по рубрикам — приручать и укрощать этот хаос.
Возьмем, к примеру, литературный архив — хранилище писем, блокнотов и всяких забавных вещиц. В архиве Бена Хехта вы сможете погладить его золотую оскаровскую статуэтку, которую Бен использовал в качестве дверного стопора (достаточно взглянуть на оставленные на ней следы от ударов). В архиве Филипа Рота горы черновиков заполняют все пространство до горизонта. (Нечто похожее являет библиотека Рота, все 7 тыс. томов, расположившиеся в отнюдь не свойственной Роту тишине Публичной библиотеки Ньюарка.)
Библиотеки открыты для всех. Архивы же привлекают людей одержимых, чье любопытство не знает предела. Проштудировав уже опубликованные произведения какого‑либо автора, они жаждут чего‑то большего — интимной близости, проникновения в глубину творческого процесса. Как был написан «Герцог» ? Какая особая алхимия творит произведение искусства? И они находят ключи к разгадке этих тайн, разбросанные как на самом виду, так и в еще неисследованных местах.
Вы бесшумно открываете тяжелую стеклянную дверь и оказываетесь среди безмолвных людей, погруженных в чтение. Мимо катятся тележки, нагруженные коробками. Но их звука почти не слышно — в помещении царит почтительная тишина.
Вот бесценная находка: письмо Бернарда Маламуда Альфреду Кейзину . Критик посетовал, что «в рассказах Маламуда все реальное становится нереальным». Маламуд ему возражает, но десятью годами позже меняет мнение и соглашается. «Превращение реального в нереальное — дело совсем не новое», — пишет он одному из своих друзей, позаимствовав почти буквально (хотя, возможно, и бессознательно) фразу у Кейзина.
Открываем еще одну папку. Леонард Майклс испытывает облегчение, когда «Нью‑Йоркер» соглашается опубликовать его рассказ «Криптология». Герой рассказа Нахман время от времени говорит на английском со следами идиша: «Заметь, я таки да сказал хорошо, я не сказал гений». Но вмешивается дотошный редактор, и следы идиша исчезают. Язык теряет национальное своеобразие. Американизируется. Нахман мог бы быть каким‑нибудь Питером Брауном.
Майклс — прежде всего мастер короткой изящной прозы. Но писатели — особая порода людей, и она не терпит однообразия. «Роман, как и просто письмо, должен быть свободен, не стеснен границами и разворачиваться стремительно», — утверждает Сол Беллоу. Иногда одна‑единственная фраза вбирает в себя весь гештальт автора. «Основная тема моей работы — это нравственные устремления человека», — писал Маламуд Кейзину.
Эти примеры взяты из писем, главного источника, к которому обращаются исследователи. Но письма не просто передают «окаменевшие, подобно ископаемым, чувства», как пишет Джанет Малкольм , они живые свидетельства, наполненные огромным количеством фактов. Лучшие из них обнажают устремления автора, раскрывают источники вдохновения. Не менее увлекательны черновики — эти свидетельства неудач и упорных стараний. Черновики рассказов часто становятся самостоятельной историей — ложного старта, переосмысления сюжета, рухнувших надежд. «Первая мысль — лучшая мысль?» Вряд ли. Часто лучшей оказывается, скажем, девятая. Или пятидесятая.
Отсюда следует назидание. То, что мы несколько романтически называем «жизнью писателя» — по большей части наполнено разочарованиями. Успешная карьера прерывается. Двери открываются, а затем закрываются. «Первая часть романа Филипа Рота нам понравилась, — пишет редактор “Нью‑Йоркера” агенту автора в 1961 году, — но мы не находим этот текст достаточно законченным для публикации». Рот, всегда отличавшийся чувствительностью, обиделся и сник, но другие авторы оказывались более стойкими. «Никаких обид… так уж сложилось», — замечает Грейс Пейли , не держа зла на журнал «Комментари», отвергнувший все ее рассказы в 1950‑х годах.
Архивные помещения весьма разнообразны. Есть небольшие, тихие места, где царит покой, как в приемной психотерапевта. Другие архивы сверкают новизной отделки. Есть и такие, что больше похожи на бункер. Зал Библиотеки конгресса, где я пишу этот текст, весьма непритязателен и напоминает классную комнату средней школы, только побольше. Здесь на пронумерованных столах лежат открытые бежевые папки. Все производит впечатление тщательно соблюдаемого порядка.
Царящему здесь духу трудно дать определение. Назовем это контролируемым энтузиазмом. Исследовательская работа, как и азартная игра, удел оптимистов: удача где‑то далеко, но надежда сохраняется, и вас подгоняет незамутненное наслаждение от процесса. В архиве мы погружаемся в чтение, как дети, ни на что не отвлекаясь. В каком‑то смысле это возвращает нас к очарованию этого занятия, которое мы переживали давным‑давно.
И снова — к письмам. Фредерик Буш называл их «способом прочистить горло, разогреть голосовые связки». Он безусловно прав. Свои мысли писатели оформляют уже в напечатанном виде. Но поразительно, до чего изощренными способами они при этом используют письма. Сэмюэль Беккет копировал в свои романы целые абзацы из писем. Филип Рот, который переписывался с великими умами, не считал зазорным кое‑что заимствовать, когда получал особо выдающееся письмо.
В письме 1987 года Сол Беллоу признался, что «был слишком занят написанием романов», чтобы до конца осознать, чем являлся Холокост. Впечатляющее признание. Но насколько оно соответствует истине? «Несмотря на то, что́ Сол Беллоу писал Синтии Озик , — замечает Джералд Сорин , — реальность такова, что на протяжении своей длинной и плодотворной писательской карьеры, начиная с романа “Между небом и землей”, Беллоу неоднократно пытается найти ответ на этот вопрос». Не доверяйте людям искусства. Верьте их биографам.
Многим собраниям архивных материалов, включая архив Сола Беллоу, свойствен некоторый беспорядок. В содержимом этих коробок люди погружаются в безумие, разводятся, влюбляются, создают произведения искусства, путешествуют. Архивы напоминают некрополи, обитатели которых кажутся более живыми, чем реально живые люди. Там процветают неуемная зависть и соперничество — но и доброта проникает туда тайными тропами. «Филип Рот включил меня в группу упорных (и благородных) борцов за прием в Академию Аарона Аппельфельда, одного из трех наиболее выдающихся израильских романистов, — пишет Джону Апдайку Синтия Озик и продолжает: — Аппельфельд — чистая душа и настоящий писатель (даже для тех из нас, кто вынужден читать его в переводе)».
Ларкин (библиотекарь, не забудьте) говорит о различии между «магической ценностью» и «содержательной ценностью» архивов. Магическая ценность состоит в доведении читателя архивного материала до восторга, до дрожи: «Вот на этой самой бумаге он писал эти самые слова». Что касается ценности содержательной, она заключается в особых сведениях, которые «расширяют наши знания и позволяют глубже понять, как жил и творил автор».
Именно это свойство архивов помогает по достоинству оценить литературное творчество. Леон Эдель заметил: «Когда писатель садится за работу, его пером водит все его прошлое». Обнажив это прошлое, мы находим истоки авторской стилистики, выбора сюжетов, творческих порывов. В отношении самого Ларкина его откровение, с которого мы начали эту статью, не вполне справедливо. После него осталась его поэзия со всей ее страстностью, милосердием, игрой ума.
От всего, что некогда существовало, остается мало, что весьма огорчительно, но в этом заключено основное значение архивов. Именно здесь, в каждой единице хранения, разворачивается древнейшая битва — битва с утратой. Архивы, разумеется, помогают нам в поисках новых сведений, однако куда важнее их вторая роль — в противостоянии памяти и забвения.
Но вот рабочий день заканчивается, и вы собираете свои вещи. Прежде чем покинуть архив, вы подходите к столу дежурного и открываете свой ноутбук: показать, что ничего не спрятали. Ведь тут вы и желанный гость — и возможный похититель.
Вы еще вернетесь, иначе и быть не может, но куда? Архивы — субстанция текучая, расширяющаяся, изменчивая, но в то же время дарующая некое успокоение. «Прошлое, каким бы бурным оно ни было, дает умиротворение», — сказала однажды Синтия Озик Джону Апдайку.
А кроме того, неизменно удовольствие от самого исследования. Искус тайного знания. Радость научного поиска. Уют и необычность прошлого. Как однажды сказала Стейси Шифф , «вы входите в архив на свой страх и риск — он может разом поглотить вас целиком на месяцы и годы».
Оригинальная публикация: Remains of the Desk
The Atlantic: Множество «Филипов Ротов»
Почему Беллоу был наименее еврейским писателем золотого века американской еврейской литературы
