Фонограф

Уцелевший из Вены

Владимир Мак 13 сентября 2019
Поделиться

13 сентября исполнилось 145 лет со дня рождения Арнольда Шенберга. Владимир Мак рассказывает об одном из последних сочинений композитора.

Не всякий композитор-еврей может считаться еврейским композитором. Но в судьбе всякого еврея национальность играет большую роль. Как у Арнольда Шенберга, одним из последних сочинений которого стал «Уцелевший из Варшавы» — кантата, написанная 72 года назад.

В 1979-м я впервые услышал эту музыку — в Доме композиторов, на вечере Московского молодежного музыкального клуба (он же Клуб Фрида), посвященном Яношу Корчаку. Резкие реплики на английском перемежались выкриками по-немецки на фоне экспрессивной диссонансной музыки. В финале хор на иврите: «Шма Исраэль». Это была запись: еврейскую молитву не пустили бы на советскую сцену. Даже во времена «оттепели» премьера 13-й симфонии Шостаковича чуть не сорвалась, хотя никаких молитв, просто в первой части — «Бабий Яр». Живое исполнение я услышал в Израиле, в 1990-х: Израильский филармонический оркестр, за пультом великий немец Курт Мазур, рассказчик — блистательный австрийский актер Клаус Мария Брандауэр. Я уже знал, что молитву «Шма Исраэль» надо произносить не только трижды в день, но и перед смертью. И имя автора «Уцелевшего из Варшавы» уже говорило мне тогда больше, чем в Москве.

Арнольд Шенберг — композитор, основатель нововенской школы, родился в 1874 году в Леопольдштадте, где некогда было венское гетто. Отец, Самуил Шенберг из Братиславы, был хозяином магазина, мать, Паулина Наход из Праги, преподавала фортепьяно. Сын учился в хедере и занимался на скрипке. Музыку родители не считали достойным заработком: величайший композитор, теоретик музыки и педагог был самоучкой и дипломов не имел. История отмечает единственного его педагога — мужа сестры, Александра фон Цемлинского, ученика Брукнера, превосходного дирижера и достойного композитора, оставшегося в тени своих знаменитых современников.

Ученик Цемлинского зарабатывал на жизнь, играя в танцевальных и театральных оркестрах и оркеструя оперетты (в том числе Легару). Шенберг-композитор появляется лишь в 1899-м, после «Просветленной ночи». Этот романтический секстет, с влияниями Вагнера, Чайковского и Малера, — до сих пор самое исполняемое его сочинение. В начале XX века он еще пишет романтическую музыку, в том числе симфоническую поэму «Пеллеас и Мелисанда» по Метерлинку, еще более экспрессивную, чем одноименная опера Дебюсси, но постепенно сочинения становятся все менее тональными. И в 1908-м Шенберг порывает с традицией, отказавшись от гармонических аккордов, романтической мелодики и привычных жанров и форм. Появляются монодрама «Ожидание», опера «Счастливая рука» и вокальный цикл «Лунный Пьеро» (где впервые Шенберг применил способ вокализации Sprechgesang — «речевое пение»). И в те же годы возникает новая венская школа. К частному учителю композиции Шенбергу пришли двое таких же, как и он, музыкантов-любителей — Альбан Берг и Антон Веберн. Шенберг не учил их писать новую музыку, но занимался изучением старой, от нидерландских полифонистов до Моцарта и Бетховена. В собственных сочинениях Берг и Веберн совершенно не похожи — но схожи тем, что оба ученики Шенберга.

Автопортрет Арнольда Шенберга. 1908–1912 годы

Нововенская школа самой Веной была отторгнута. Старая история: Моцарта в Праге ценили больше, чем в Вене, поздние квартеты Бетховена приняты не были, Шуберт при жизни не исполнялся, над Брукнером смеялись, в Малере видели лишь дирижера… Признали Шенберга в Берлине, где самоучка стал профессором в консерватории Штерна, а в 1920-х возглавил класс музыкальной композиции в Прусской академии художеств. К этому времени он написал капитальный труд «Учение о гармонии», а в 1922 году — революционную работу «Метод сочинения музыки с помощью двенадцати соотнесенных лишь между собой тонов». Никаких тоник и доминант, мажоров и миноров! Правда, и раньше от тональностей отказывались — Скрябин, и не он один, но в 1920-х пришло время поиска нового языка. И Шенберг предложил систему — додекафонию, то есть двенадцатизвучие, по числу нот в хроматической гамме (это и есть открытие, приписанное Томасом Манном в «Докторе Фаустусе» герою романа Адриану Леверкюну и вызвавшее ссору между Манном и Шенбергом). Композитор выбирает серию из двенадцати нот, все они равны, нет гегемонии одного тона. В нюансы серийной техники вдаваться не буду, отмечу лишь ее роль: она была воспринята не только Бергом и Веберном, но и композиторами, далекими от нововенской школы, — Мессианом, Стравинским, Булезом, Ноно, Штокхаузеном.

В советской музыке серийная техника впервые появилась в фортепианных пьесах Арно Бабаджаняна, затем в сочинениях Кара Караева, Шнитке, Пярта, Денисова. Изучать школу Шенберга в Союзе было почти невозможно, ее знал досконально не признанный официозом Филипп Гершкович, учившийся в Вене у Веберна, еле унесший ноги от нацистов и незадолго до смерти в 1989-м вернувшийся на родину, в Вену.

Еврей по крови и воспитанию, Шенберг не ушел от себя, несмотря на крещение — в 1898 году он стал лютеранином. При этом женился на еврейке, преподавал в еврейской консерватории и, вероятно, не считал себя изменником. До тех пор, пока бытовой антисемитизм не стал набирать силу в окружении Шенберга. С Василием Кандинским композитор дружил с довоенных лет. Он сам занимался живописью и даже выставлялся, участвуя вместе с художником в объединении «Синий всадник». Но и Кандинского поразила бацилла антисемитизма (а может, проявилась в нем?), и он стал недоумевать, чем евреи недовольны, объясняя Шенбергу, что, конечно, не его имеет в виду. Ответ композитора красноречив — вот несколько цитат из письма от 4 мая 1923 года: «Почему арийца мерят по Гете, Шопенгауэру и им подобным? Почему не говорят, что евреи таковы, каков Малер, Альтенберг, Шенберг?.. <…> Сразу после войны среди моих учеников-арийцев не было почти ни одного фронтовика, они отсиделись дома. С другой стороны, почти все евреи воевали и имели ранения». Что-то это напоминает… И вот еще: «Вы считаете, что своими открытиями, знаниями и умением я обязан еврейской протекции? Или что Эйнштейн обязан своими достижениями заданию сионских мудрецов?» При этом Шенберг признается: «…и в новом платье Кандинский продолжает для меня существовать. <…> И если бы Вы взялись передать моему бывшему другу Кандинскому привет, я с радостью доверил бы Вам свои самые теплые чувства…» Спустя 10 лет президент Прусской академии художеств сообщит, что пора покончить с еврейским влиянием. И Шенберг уедет. Сначала будет Париж и — редчайший случай в биографиях знаменитых выкрестов — обряд возврата в иудаизм. Шенберга и так все считают евреем, но ему важно себе доказать, что ошибка исправлена. Стравинский пишет: «…скальпель совести Шенберга был самым острым оружием, равного которому не было ни у кого из музыкантов, и не только у музыкантов». О «возврате» Шенберг сам пишет Бергу 16 октября 1933-го: «Все, что писали в газетах, — выдумки, равно как и якобы имевшие место церемонии и присутствие tout Paris (“всего Парижа”) при моем так называемом возвращении к иудейской вере. <…> Мое возвращение к иудейской вере состоялось уже давно, и свидетельства тому в моем творчестве…» 

Большинство еврейских музыкантов в 1933-м еще в Европе: кто в Вене, кто во Франции, некоторые собираются в СССР. И Шенберг собирается — в 1927 году в Ленинграде был триумфально поставлен «Воццек» Берга, а в 1933-м автор оперы написал Асафьеву и Соллертинскому письмо, где спрашивал о возможности переезда его учителя в СССР. Соллертинский восторженно сообщает, что «гениальный новатор и прогрессивнейший композитор Запада Арнольд Шенберг, изгнанный фашистами, решил переселиться в город на Неве», а Асафьев честно пишет, что обстановка изменилась, и новая музыка не нужна. Не впуская Шенберга, Асафьев, возможно, оберегал и собственный авторитет. Но страшно представить, чтобы было бы с бескомпромиссным художником и человеком в стране, где только компромиссы позволяли выжить. В октябре 1933 года Шенберга приглашают в Бостонскую консерваторию, и он отправляется за океан — навсегда.

Ему 49 лет, но к расшатанному здоровью добавился плохой климат Бостона. Шенберг переезжает в Нью-Йорк, его приглашают в «Джульярд», зовут в Чикаго, но во всех этих местах климат не лучше, и Шенберг без приглашения уезжает в теплый Лос-Анджелес. Тоже навсегда. Вначале частные ученики, потом лекции в университете. Он приходит в себя, пишет скрипичный концерт и четвертый квартет, получает профессорское место в Калифорнийском университете, в Денвере проходит фестиваль его музыки и школы… Но Шенберг не чувствует себя американцем, а Вена становится нацистской — 1938 год, аншлюс. Шенберг рассылает письма сильным мира американской музыки, пытаясь устроить родственников и друзей, бежавших от Гитлера. В письме в Тель-Авив, приветствуя исполнение «Пеллеаса и Мелисанды», также интересуется возможностью трудоустройства музыкантов. В 1941-м становится гражданином США, но в Европе идет война, и в 1942-м Шенберг пишет первое антифашистское сочинение — «Оду Наполеону Бонапарту». А в 1944-м, после торжеств по поводу его 70-летия, университет отправляет композитора на пенсию. Просьбу о стипендии для него Фонд Гуггенхайма отклонил. Стравинский язвителен: «От большого американского страуса он дождался не больше внимания, чем в свое время от венского». Семидесятилетний отец троих юных детей, астматик и диабетик опять дает уроки. В 1946-м Шенберг читает лекции в Чикагском университете и собирается в Принстон, где ему присвоено звание почетного доктора, но 2 августа… почти умирает. Укол в сердце подарил композитору пять лет жизни — и через год он напишет «Уцелевшего из Варшавы».

Танцовщица и хореограф Коринна Хохем пригласила Шенберга принять участие в обработках еврейских песен и танцев. К 1947 году в проекте уже поучаствовали Дариус Мийо и Леонард Бернстайн. Шенбергу предложено обработать гимн Виленского гетто «Zog nit keynmol az du geyst dem letstn veg» («Никогда не говори, что это последний путь»). 20 апреля Шенберг пишет заказчице: «Я намереваюсь воспроизвести сцену в Варшавском гетто, <…> как обреченные евреи начали петь, прежде чем пойти на смерть». Но композитор запросил гонорар, денег не оказалось, и идея была бы похоронена, если бы Шенберг уже не начал сочинять. Когда в июле фонд Кусевицкого заказал ему новую музыку, композитор предложил кантату. 23 августа кантата завершена, в декабре готова партитура, а в 1948-м состоялось первое исполнение — в Альбукерке, силами местного оркестра и дирижера Курта Фридриха. Исполнители не дрались за право премьеры.

«Уцелевший из Варшавы» не есть достоверный рассказ о Варшавском гетто. В гетто не было газовых камер, упоминаемых рассказчиком, и песня — из Виленского гетто. Исследователи считают, что Шенберг смешал ликвидацию гетто и восстание. Но историческая достоверность и не была целью композитора: «Какое значение имеет текст кантаты для меня? Он призывает всех евреев никогда не забывать о произошедшем. Мы никогда не должны забывать этого, даже если события развивались не в том порядке, в каком я описал их. <…> Главное, что я видел в своем воображении». Шенберг изобразил восстание и использовал музыкальные и словесные приемы, чтобы показать процесс возвращения к человеку памяти. Либретто (самого Шенберга) — о человеке, выжившем в гетто и пытающемся вспомнить, что там произошло: «Я не могу вспомнить всего. Должно быть, большую часть времени я провел без сознания. Лишь один момент врезался в память, старая молитва, которой они столько лет пренебрегали, забытая вера!» Это пролог. Затем рассказчик описывает жизнь в гетто и случай, когда немецкие солдаты избили заключенных. Он говорит по-английски, будто выступает перед международным трибуналом, но выкрики солдат звучат на берлинском диалекте немецкого. В финале одноголосый мужской хор поет молитву, которая для Шенберга больше, чем просто символ солидарности и сопротивления: «“Шма Исраэль!” в конце имеет для меня особое значение. Думаю, это признание в вере, исповедь еврея. Это наше представление о едином, вечном Б-ге, который невидим, который запрещает подражание, запрещает изображение…»

Настоящее признание кантата получила в апреле 1950-го, когда была исполнена в Нью-Йорке гениальным Димитрисом Митропулосом. «Зрители <…>, — писала “Музыкальная Америка”, — в антракте не хотели отпускать исполнителей со сцены, пока дирижер не повторил представление». Через год Шенбергу предложили пост главы Иерусалимской академии музыки. Семидесятипятилетний больной человек был не в состоянии менять место жительства, и Шенберга избрали почетным президентом академии. В ответ он пишет: «…более четырех десятилетий мое самое страстное желание — стать свидетелем создания независимого самостоятельного государства. И более того: стать гражданином этого государства и поселиться в нем. <…> Я бы стремился снискать для академии всемирный авторитет. <…> Из подобного института должны выходить истинные жрецы искусства, которые так же священнодействовали бы в искусстве, как жрец перед Б-жьим алтарем. Ибо, как Б-г избрал Израиль народом, призванным вопреки всем страданиям сохранить истинное Моисеево единобожие, так израильские музыканты призваны явить миру пример, единственно способный пробудить наши души…»

Великий композитор и реформатор музыки страдал трискаидекафобией — болезненной боязнью числа 13. Поэтому его опера вместо «Моисей и Аарон» называется «Моисей и Арон» — число букв в первом названии равно 13. Он родился 13 сентября, боялся своего 76-го дня рождения (в сумме 13) и умер, не дожив до него, — 13 июля 1951-го. Говорят, в 23.47 — за 13 минут до полуночи. Последние месяцы жизни писал… тексты современных псалмов, которые предполагал объединить в сборник «Псалмы, молитвы и другие беседы с Б-гом и о Б-ге». К одному из псалмов успел сочинить музыку. Как написал Стравинский, «Шенберг упорно возвращался к гордому сознанию того, что он не сдался».

(Опубликовано в №241, май 2012)

КОММЕНТАРИИ
Поделиться

Взгляд композитора Шенберга

Шенберг, учившийся живописи у экспрессиониста Рихарда Герстля, предпочитал портреты, пейзажи и «Видения» — лица с крупными глазами; интересны и его автопортреты, схематичные и статичные, но заметные в венском искусстве начала века. Кандинский считал его работы интересными с точки зрения художественного минимализма и даже написал о них в юбилейном сборнике Шенберга. Так профессионал находит любопытное и даже близкое себе в творчестве примитивных художников либо первобытных культур.

Судьба композитора Бранда

У родившегося в Лемберге (Львове) и учившегося у Карла Шрекера в Вене и Берлине Бранда было свое видение союза между пустой сценой, машиной и звуком. В каком‑то смысле об этом была и его знаменитая опера «Машинист Хопкинс», созданная с учетом эстетики не только Шрекера, но и Арнольда Шенберга, Курта Вайля и Эрнста Кренека; уже в первый год после дуйсбургской премьеры в 1929‑м опера выдержала 134 представления.

Свобода искусству звука!

На выставке, занявшей большой зал, показывают не только рояль и личные вещи Бузони, но и некоторые из более чем 9 тыс. его писем, в том числе переписку с Арнольдом Шенбергом, Максом Либерманом, Гуго фон Гофмансталем, сестрой Густава Малера Эммой Розе‑Малер и его женой Альмой Малер‑Верфель.