9 июня 2015
Поделиться

[parts style=”text-align:center”]
[phead]ph1[/phead]
[part]

«Давным‑давно, в незапамятные времена…»

Говард Шварц, Барбара Раш

Алмазное дерево

Перевод с английского Валерия Генкина. М.: Книжники; Текст, 2015. — 88 с.

Говард Шварц и Барбара Раш &mdash американские ученые, собиратели еврейского фольклора. Они давно знакомы читателям как составители ранее изданных «Книжниками» сборников: «Пальто для луны» (2010), «Субботний лев» (2014), «Чудесное дитя» (2012), «Золотой Иерусалим» (2013). Сейчас на суд родителей и детей вынесен их труд со столь же тщательно подобранным и красивым названием: «Алмазное дерево».

Как и в сборниках «Чудесное дитя» и «Пальто для луны», в новой книге объединены еврейские сказки, собранные и записанные в разных уголках мира: Йемен соседствует с Польшей, Ирак и Марокко с Германией, — география еврейской сказки повторяет географию еврейского мира, а это значит, что источники еврейской сказки — повсюду на земном шаре. Но составители брали свои сказочные сюжеты не только из устного фольклора, но и из таких еврейских текстов, как Талмуд, мидраши, «Алфавит Бен‑Сиры» (ранняя антология еврейского фольклора), хасидские легенды и др.

В предисловии, написанном для родителей, Г. Шварц и Б. Раш рассуждают о том, что же на самом деле представляет собой народная сказка. В их понимании, она — первый учитель ребенка, а потому играет в его жизни ключевую роль: отвечает на самые главные вопросы, в раннем детстве закладывает в его сознании нравственные ориентиры, которым он следует в течение всей жизни.

Как отмечают составители, еврейские сказки учат детей и основополагающим идеям иудаизма — честности, верности, милосердию, взаимопомощи, — и более практическим вещам: например, тому, как опасно открывать двери дома незнакомцам. Справедливо будет сказать, что там, где возвышенное и обыденное ставятся для детей на один уровень, еврейские сказки неуловимо отличаются от Шарля Перро, братьев Гримм и других известных сборников западноевропейских сказок.

Сказки украшены прекрасными, яркими иллюстрациями молодой художницы Марии Шишовой — это большой бонус для маленьких читателей. Второй бонус в том, что их легко читать: каждая из них невелика по объему и переведена хорошим литературным языком (заслуга Валерия Генкина).

[author]Елизавета Вельяминова[/author]

[/part]
[phead]ph2[/phead]
[part]

С последней прямотой

Игорь Меламед

О поэзии и поэтах: Эссе и статьи

М.: ОГИ, 2014. — 204 с.

Критическая статья или эссе для поэта — особый жанр, поскольку именно в нем может проясняться эстетическая позиция автора, и в этом отношении Павел Басинский совершенно прав, говоря в предисловии, что «их (статьи. — М. Н.) лучше читать вместе со стихами… Это тот случай, когда разговор о поэзии подкрепляется самой поэзией». Игорь Меламед (1961–2014) создал себе репутацию неоклассика. Корни своей поэтической родословной он видит в Золотом и Серебряном веках, а в критических статьях поэт, подобно Дон Кихоту, сражается с ветряными мельницами постмодернистской литературы. Но эта позиция не так проста, как кажется. Игорь Меламед отнюдь не отрицает всю современную поэзию. Главная хворь современного литературного процесса, с точки зрения поэта, — «всеразмывающий плюрализм», когда поэт и «литературная чернь» перестают различаться, Меламед напоминает, что «нетерпимость в искусстве неизбежна, даже желательна».

Как поэта Игоря Меламеда раздражает присутствие в современной ему ситуации той самой литературной черни, которую постмодернистская оптика уравнивает с авторами первой величины. Ему можно было бы возразить, что так было во все времена, но кто сейчас помнит, например, Надсона? Меламед говорит о ситуации в общем, о тенденции. Его идеал в поэзии — благодатно даруемое совершенство: «“Вершинным” поэтам XIX столетия Тютчеву, Фету и Некрасову эта простота давалась относительно легко: они еще дышали последним воздухом Золотого века. Блок и Гумилев, Ходасевич и Георгий Иванов, Пастернак и Заболоцкий приходили к ней разными, порой извилистыми и тернистыми путями. Многие из них на этом пути преодолевали собственную, уже вполне сложившуюся эстетику».

Этой «простой» поэзии, она же совершенство, противопоставлено самовыражение — те, случаи, когда фигура автора заслоняет собой написанное, по Меламеду, — это те стихи, в которых поиски в области формы ставятся выше смысла. Вершинное явление совершенной поэзии — «благородство пушкинской простоты». Размышляя над тем, почему эта самая пушкинская простота, или пушкинский канон, оказалась как бы скомпрометирована, Меламед пишет: «Благородство пушкинской простоты постепенно профанировалось набирающим силу разночинским утилитаризмом, по‑своему и в своих целях отрицавшим “условные украшения стихотворства”». Логическим завершением этого процесса стал примитив официальной советской поэзии. Другая линия разрушения пушкинского канона соотносится с футуристами. Меламед сбрасывает футуристов с корабля современности с тем же упорством, что и сами футуристы когда‑то «сбрасывали» Пушкина: «Футуризм был своеобразным антиподом пушкинского аристократизма: он не признавал иерархии ценностей, разрывал с традицией…» Достается даже принятому всеми Владимиру Маяковскому: «…поразительно, каким образом Маяковский имитировал поэзию за отсутствием состава самой поэзии: плоская сентенция камуфлируется головокружительной инверсией, а хлесткая рифма и ошеломительная метафора создают иллюзию содержательной глубины».

Игорь Меламед, разумеется, не первый и не единственный ревностный служитель пушкинского канона. Здесь его предшественники — Владислав Ходасевич (которого поэт признает своим учителем) и Марина Цветаева. Временами Меламед как бы играет в Ходасевича. Игра вообще, как бы ни отрицал ее поэт в своей эссеистике (например, эссе «Искусство красить заборы»), была свойственна его поэтике. По сети гуляют гетеронимы, созданные Меламедом: Ирина Перетц, Сёма Штапский, Антон Мисурин.

Меламед не против иронии как способа борьбы с пошлостью, но он против того, что «прикол» и «стёб» непомерно выросли в своих семантических объемах: сегодня они означают и образ мышления, и модель поведения, и культурное содержание». Меламед констатирует: «Борясь с советской пошлостью, ирония сама выродилась в пошлость. Причина — в отсутствии чувства меры, той самой пушкинской “соразмерности и сообразности”».

[author]Мария Нестеренко[/author]

[/part]
[phead]ph3[/phead]
[part]

Бой культуры в провалах эпохи

Александр Иличевский

Справа налево

М.: АСТ: Редакция Елены Шубиной, 2015. — 576 с.

При всем (очень большом) уважении и симпатии к прозе автора, эта — несомненно нон‑фикшн, а так о жанровых определениях можно и спорить: книга едва ли не лучшая у А. Иличевского. Потому что если вам (как и мне) не хватает в современной литературе интеллектуальной густоты, а уж о сочетании со стилистической отточенностью и мечтать не приходится, вот и перечитываешь классику, это — отнюдь не повод рефлексировать о внезапно подкравшейся старости и изменившихся вкусах. «Справа налево» оправдает все ожидания, захватит и окажется даже больше, чем ждали. Правда, те же монтеневские максимы и рассуждения о поэтике Мандельштама читаются со скоростью качественного детектива, не отпускают, как самое хитовое guilty pleasure чтиво.

Но что же с жанром? Скажем вольно: это такой универсальный нон‑фикшн, opus magnum жанра в том смысле, что здесь есть все поджанровые подвиды, но при этом книга отнюдь не рассыпается, а, наоборот, прирастает кумулятивным единством. Как раз разделение на части: «Зрение», «Слух», «Вкус», «Память» и т. д. — можно счесть немного излишним, потому что темы перетекают, рифмуются, иные мысли и байки появляются в разных контекстах, наращивая семантический спектр. Ведь «Справа налево» — это и травелоги, и воспоминания, и отрывки из прозы (и поэзии!), байки, афоризмы, found life (помните такой ЖЖ‑жанр?) и даже что‑то, что изящно танцует, как Заратустра над рыночной площадью на канате, между всеми этими поджанрами.

Воспоминания о подмосковном детстве, студенческие байки МФТИ, ностальгическая уже Москва 1990‑х, тайны подвалов РАН, древние каталонские карты, зарисовки израильских улочек и портрет (sic!) одинокой старой собаки, смотрящей на море. Каталония, Каспий (Иличевский передает привет воспевавшему Баку Афанасию Мамедову — вспомним еще и Василия Голованова с его недавней «Каспийской книгой»), юность в Америке, поездка по любимой Армении (буквально одновременно с этим изданием корпус армянских травелогов пополнился двумя прекрасными книгами — «От Москвы…» Петра Алешковского и «Цавд Танем. Армянский дневник» Ирины Горюновой), жизнь в загадочном Тель‑Авиве (если уж вспоминаем вышедшие почти одновременно и, право, достойные того травелоги, то тут — «Дорожный иврит» Сергея Костырко). Чехов и Бабель, Толстой и Целан, Диккенс и current reading/классика. Музыка? Малер и «Утомленное солнце» Цфасмана, музыка джазового Фриско и шум городов. Кино? Линч и Тарковский, Триер и Герман‑старший. Вкус разных земель и воспоминаний. И много, много чего еще.

О том же Германе заметка была, очевидно, посвящена смерти режиссера, и вот мастерство Иличевского: ощущения, что тут, как в большинстве подобных сборников, собраны все тексты «по случаю» и «за отчетный период», — нет, не возникает ни на миг. «Наталья Михайловна Козырева говорит, что считает творчество Каплана одним из источников охранения утраченного национального наследия. Я соглашаюсь и думаю, что камни Каплана крепче надгробных плит, что способность творчески осмыслять место жизни — чисто еврейская. Ибо евреи всегда были пришлыми — их метауровень описания всегда находился ступенькой выше, и отсюда постоянная рефлексия и творческая тяга осмыслять время и место жизни». Здесь можно, конечно, спорить, но тут заключена, как представляется, главная мысль, движущая этими заметками. У Мисимы есть работа «В защиту культуры», — у Иличевского, родившегося в день и год покончившего с собой в том числе в защиту определенных идеалов Мисимы, разговор имплицитно идет именно в ключе культурной апологии.

Потому что один из главных мотивов сохранения культуры — даже не борьба с «нашествием варваров», но страх утраты, ощущение, увы, чужеродности высокой культуры и окружающего. И, что крайне немаловажно и даже является, пожалуй, главной заслугой любого неравнодушного человека, — сохранение этой культуры прежде всего в самом себе. И вот это — важный мотив книги Иличевского. Потому что даже не столь важно, о каком именно упадке культуры географически он сожалеет (о нынешней России или Европе — те же разрушающие древние статуи террористы сейчас не знают границ), важно, что он скорбит о культуре, сигнализирует о том бое за нее, который, что уж греха таить, проиграли все мы, вся эпоха ХХ века. «Все значительные писатели, рожденные вместе с XX веком, — Бабель, Платонов, Булгаков, Олеша, Набоков — пишут только об одном, в сущности: о всестороннем абсолютном провале эпохи. Остальное относится к воспеванию пустоты, тут трудно преуспеть. Отрицательный опыт ценен именно потому, что дает смысл выжить. Не столько способ, хотя и его тоже, сколько смысл. Это на руку естественному отбору, который как раз и канонизирует трагедию — при снисходительном отношении к другим жанрам».

И, конечно, такая разная и масштабная книга Иличевского — это такой в средневековом смысле этого слова кодекс в защиту культуры, элегия о ее утрате и апология возможности ее возвращения через всеобщее осознание этой утраты и признания в том вины. Рассказчик Иличевский не зря вспоминает мысль из Талмуда о том, что мир — это всего лишь кем‑то рассказанная история.

[author]Александр Чанцев[/author]

[/part]
[phead]ph4[/phead]
[part]

Вещи мира

Рони Сомек

Барс и хрустальная туфелька: Стихи разных лет

Перевод с иврита Л. Байбиковой М.: Книжное обозрение (АРГО‑РИСК), 2014. — 48 с.

Полтора года назад в издательстве «АРГО‑РИСК» была основана новая поэтическая серия «Дальним ветром»: предполагается, что в ней будут выходить переводы авторов из самых разных стран и принадлежащих самым разным традициям. Важно отметить, что почти все переводы выполнены российскими поэтами: так, книга Остапа Сливинского переведена коллективом авторов, а сборник французского поэта Клода Руайе‑Журну — Кириллом Корчагиным. В этом смысле книга Рони Сомека «Барс и хрустальная туфелька» видится некоторым исключением: ее перевела Елена Байбикова, которая, насколько мне известно, стихов не пишет, зато много переводит с японского. Что касается Сомека, то он родился в Багдаде в 1951 году, но еще ребенком переехал в Израиль. В Тель‑Авиве он изучал словесность и еврейскую историю и на сегодня является не только поэтом, но и литературным критиком и педагогом. Кажется, случай подобного совмещения уже давно стал привычным: поэт становится внимательным читателем чужих текстов, когда бы они ни были сочинены (тысячу лет назад или вчера).

В упомянутой поэтической серии «Дальним ветром» уже выходила книга одного израильского автора: «Гёльдерлин и другие стихотворения» Исраэля Элираза. Он, скорее, принадлежит к поколению великого Дана Пагиса с его очищенной от всего лишнего речью, проговариваемой словно сквозь зубы. Поэт Александр Авербух пишет, что для текстов Исраэля Элираза «реальность ближайших вещей, на которых останавливается взгляд, — это чувственный опыт и единственный источник достоверного знания». Нечто подобное можно сказать и о текстах Рони Сомека, у которого каждый камень говорит о многом, куст растет во всех направлениях и все это пронизано культурными аллюзиями. Причем культура в этом мире — повод для веселой и легкой игры, парадоксальной и умной шарады, которая напоминает читателю не столько сюрреалистические упражнения, сколько игровую стихию виановской «Пены дней»:

 

Если бы у меня была еще одна дочка,

Я назвал бы ее Алжир.

<…>

Утром она бы распахивала глаза, шоколадного цвета,

И я говорил бы ей: «Вот и Африка просыпается»,

А она гладила бы сестру по русой головке,

В твердой уверенности, что вновь открыла золото.

 

Сквозь повседневность — которая вынуждена отступить на второй план — проступает воображаемое, непривычное, магическое. Обычные, казалось бы, предметы начинают играть самыми разными цветами и отблесками. Все, что попадает в поле зрения поэта, моментально преображается: можно даже сказать, что это своего рода галлюциноз, не имеющий, впрочем, тяжелых последствий. Стихи Сомека не трансгрессивны, поэт, скорее, стремится залатать провалы в реальности, а не расширить их, чтобы заглянуть в бездну за очередной порцией последних вопросов. (Скорее уж Сомек зачарован, говоря словами Д. А. Пригова, «предпоследними вопросами».) Художественная реальность способна вместить многие, порой неожиданные мотивы: главное, правильно их инструментовать. Для этого поэту и необходимо воображение, которое не только изменяет предметы (как уже было сказано), но и выхватывает из повседневной рутины множество разных прекрасных созданий, таких как «Димона»:

 

Димона, красотка‑мулатка,

Растянувшаяся в полный рост на пляжном полотенце пустыни.

Ей дела нет до той электрички,что внутри пролегла позвоночником железнодорожным,

А рельсы и шпалы — грудная клеткажелезной доисторической твари.

 

Впрочем, есть в книге «Барс и хрустальная туфелька» и тексты тревожные, в которых привычная для Сомека игра фантазии захватывает и образы насилия, войны. Так, в стихотворении «Багдад» ориенталистски описанные особенности города не отменяют того, что именно в нем поэту «прострелили жизнь» (то есть речь о рождении?). В стихотворении «Пуговицы» — годящемся для того, чтобы украсить любую антологию, — поэт размышляет о том, что любая пуговица, которая могла бы продаваться в магазине некоего Н., имеет свой негативный эквивалент – слоновую кость (из‑за которой убивали животных), пулю Второй мировой, наконец, пуговицы:

 

Оторванные вроде бы как с рубашки его кончины —

Там, на пуговицах песка, нашитых

Грядой холмов по всей длине одеяний…

 

Но и обращаясь к тревожным сюжетам прошлого, Сомек не отказывается от преображающей реальность фантазии, этого свежего глотка воздуха.

[author]Денис Ларионов[/author]

[/part]
[phead]ph5[/phead]
[part]

Украденная репутация

Ефим Динерштейн

Синяя птица Зиновия Гржебина

М.: Новое литературное обозрение, 2014. — 448 с.

Мало кому так не повезло в истории русской культуры начала ХХ века, как Зиновию Гржебину (1877–1926). Он начинал как художник и стал в итоге издателем, одним из самых интересных и влиятельных. С ним дружили многие классики, от Блока и Леонида Андреева до Горького. Но простыми эти отношения не назвать, периоды сближения часто заканчивались скандалом (см. о Гржебине: Леонид Юниверг. «Человек астрономических планов» // Лехаим. 2010. № 1).

Фундаментальная биография Ефима Динерштейна рассматривает все аспекты биографии, начиная с рождения Зелика (Зейлика) Шиева (Зиновия Исаевича) Гржебина в городке Чугуеве Харьковской губернии (о детстве мало что известно, даже точная дата рождения под вопросом) и до его смерти в Париже — в долгах, покинутого бывшими друзьями, в непонятно откуда взявшейся атмосфере всеобщего недоверия и наветов.

Детство тоже прошло под знаком бедности, многодетная семья отца, бывшего николаевского солдата, обосновалась в комнате водонапорной башни. Но Гржебин избежал многих тягот черты оседлости: четвертьвековая служба отца в армии давала ряд привилегий. Окончив в Харькове художественное училище, он поехал учиться в Мюнхен, затем в Париж.

Считается, что на берегах Сены Гржебин увлекся сионизмом — об этом недолгом факте биографии в книге написано вскользь, хотя и отмечается его интерес к еврейской теме в дальнейшем. Так, в издававшемся им журнале «Отечество» «была опубликована статья известного российского лингвиста И. А. Бодуэна де Куртенэ “Своеобразная „круговая порука“”», более трети текста которой было изъято цензурой и заменено многоточиями. Статья была посвящена обретшему особую актуальность в конце 1914 года «еврейскому вопросу». По заключительной фразе, оборванной цензором, можно все же судить о ее направленности: «В связи с укреплением чувства законности находится тоже экономическое преуспеяние страны и ее вес в международных отношениях. К сожалению, всякие рассуждения по этому и по всем подобным вопросам остаются гласом вопиющего в пустыне».

А во втором номере «Отечества» появилась статья В. Г. Тана «Еврейские части» с рисунком М. Соломонова «Типы беженцев‑евреев». Как отмечает Динерштейн, «далее тема еврейских беженцев практически не сходила со страниц журнала». Почему? В качестве ответа приводится цитата из работы современного историка В. Кельнера, посвященной Семену Дубнову: «Военные поражения требовали срочного объяснения, и власть пошла по давно проторенному пути. По мере приближения фронта к местам, населенным евреями, они обвинялись в шпионаже в пользу немецкой армии и в массовом порядке принудительно выселялись в глубь страны. Значительное количество евреев в ходе скоротечных военных судов приговаривались к смерти. В ход пошла система заложничества мирного населения».

Революция породила у Гржебина‑издателя немало надежд. Но проект «Всемирной литературы» на практике оказался скромнее связанных с ним планов. В разрушенной стране печатать книги казалось невозможно, Гржебин пытался наладить их публикацию за границей. Он уехал в Берлин, тогдашнюю столицу российского книгоиздания. В 1918–1924 годах русских книг на берегах Шпрее выходило больше, чем в Петрограде и Москве: 86 издательств выпустило около 2200 названий. Десятую часть из них издал Гржебин, финансовую поддержку которому обещали новые власти. Но договоренности с Госиздатом не были выполнены. Гржебина обвиняли в финансовых злоупотреблениях, его вообще всю жизнь преследовали оговоры, кампании против него велись и до, и после революции, словно какой‑то рок тяготел над его добрым именем.

Среди недоброжелателей и друзья, и коллеги по совместной работе. Чуковский ехидничает в адрес Гржебина в дневнике, Горький, подаривший ему в 1919 году права на сборник избранных рассказов, позже фактически отозвал дар. Ситуация выглядела двусмысленно: писатель настаивал, что имел в виду конкретный сборник, его бывший издатель полагал, что речь о полной передаче авторских прав. Гржебин находился в середине 1920‑х в тяжелом финансовом положении, конфликт с Горьким во многом ускорил его кончину. Динерштейн подробно исследует их отношения, используя, как и при изучении других биографических сюжетов, материалы многих хранилищ, от ГАРФа и РГАЛИ до РНБ и РГАСПИ. Всего почти полтора десятка архивов, примечания в книге занимают 37 страниц — вот цифры тщательно выполненного труда. Впрочем, его значение определяется не статистикой.

[author]Алексей Мокроусов[/author]

[/part]
[/parts]

КОММЕНТАРИИ
Поделиться

Jewish Telegraph Agency: Фильм о забытом герое Холокоста стал самым кассовым в Голландии за 2018 год

В течение трех лет отпрыски влиятельного банкирского семейства оплачивали деятельность голландского Сопротивления, пожертвовав на него сумму, эквивалентную 500 млн долларов. Им удалось продержаться удивительно долго, учитывая масштаб работы ван Халла. Историки говорят, что он помог превратить голландское Сопротивление в одно из самых эффективных и активных в Европе. В истории ван Халла множество поистине драматических мотивов — в ней есть место мужеству, предательству, смерти, преданности и даже ограблению банка небывалых размеров.

The New Yorker: Нафтали Беннет в Питтсбурге: вновь о конфликте израильских правых с американскими либеральными евреями

Американские евреи инстинктивно проявляют симпатию и живой интерес к Израилю как к эпохальному достижению. Но они не нуждаются в уроках истории ни со стороны правых израильтян, проклинающих либерализм, ни со стороны любого израильтянина, неспособного заметить, что американские евреи вполне могут потягаться с сионистами по части зримых достижений и продолжающейся борьбы с трудностями.

The New York Times: В «Вальсе Вальдхайма» народ осмысливает свое нацистское прошлое

По мнению режиссера, избирательная кампания Вальдхайма пришлась на тот момент, когда Австрия уже не могла больше считать себя невинной жертвой нацистов. Известно, что страна часто представляла себя «первой жертвой Гитлера», а таких людей, как Вальдхайм, — честными солдатами, оказавшимися не на той стороне. Однако похоже, что истина гораздо сложнее и неприятнее.