Йом Кипур

Лехаим, Лехаим

Яков Шехтер 4 октября 2015
Поделиться

В этом году Йом Кипур выпал на субботу, а значит, пятница получилась сумасшедшей. Абрам подскочил с постели в шесть утра – серьезный поступок для человека, многие годы встающего в пять пятнадцать и отсыпающегося только по пятницам и субботам.

Первым делом – в микву. И не просто в микву, а в холодную, куда дети и старики не ходят. Рано поутру ее студеные воды еще прозрачны, не плавают по поверхности волосы, а кафельный пол между душевыми кабинками сух и чист.

Из миквы – за детьми и на капоройс. Младший до сих пор боится петуха, когда его проносят над головой. Абрам начинает заводить разговоры об этом сразу после Девятого ава, и потихоньку-потихоньку готовит малыша к обряду. Но тот все равно плачет и так прижимается к ногам, что покрутить над его головой рвущуюся из рук птицу почти невозможно.

Хоть со старшим нет проблем – все делает сам, даже не боится присыпать кровь песком после того, как шойхет одним плавным движением перерезает петуху горло.

Затем – к раввину, просить леках, медовый пряник. Если понадобится в следующем году обращаться за помощью к людям, зависеть от их милостей – пусть это начнется и закончится пряником.

Очередь к раввину длинная, вместе с пряником полагается благословение, каждому свое: кому-то наливает рюмку водки, кому-то три-четыре порции лекаха. Детям стоять скучно – разбегаются, супостаты: один удрал к машине с клетками, в которых дожидаются своей очереди грустные курицы и петухи, другой забрался на дерево. И зачем, почему? Просто так – из ухарства и молодого веселья.

Наконец и его черед. Абрам протягивает ладонь ковшиком, словно нищий, просящий подаяние.

Раввин ставит на ладонь пластмассовый стаканчик с водкой.

– Давай, за жизнь!

Абрам слегка колеблется – водку на пустой желудок! А раввин торопит:

– Главное – это жить. Жить подольше. Пока свеча горит – можно жить. Давай за жизнь, до конца.

Абрам выпивает теплую водку, закусывает медовым пряником, собственноручно женой раввина испеченным. Ух-х-х!

Пряник получен, вместе с ним – благословения, неожиданные: и откуда такие в голову раввину пришли? Но думать о них Абрам будет потом, в Йом Кипур, – за длинный день в синагоге всяким мыслям время достанется.

Теперь – детей в машину и домой, сдать их жене, и скорее обратно в синагогу. Молятся перед Йом Кипуром быстро, словно солдаты на привале: день короток, а работы много. После синагоги опять домой – завтракать. Сегодня нельзя оставаться голодным даже на минуту – тому, кто ест целый день, завтрашний пост засчитывается за два. Еще бы, поститься на полный желудок куда труднее, чем на пустой.

Йом Кипура Абрам ждет со страхом и трепетом. Праздник замечательный, очень правильный праздник: один день страданий списывает целый год прегрешений и проступков. Там недосмотрел, тут переступил – ненамного, не по злому умыслу, а от слабости желаний человеческих. Только вот беда: на обезвоживание организм Абрама реагирует всегда одинаково – головной болью. Начинается она часов в десять утра и потихоньку нарастает, да так, что к последней молитве «Неила» Абрам уже ничего не соображает и только просит Б-га завершить поскорей эту муку. Не помогают ни массаж темени, ни нюхательные соли – трещит, ломит и пронизывает. Можно, конечно, таблетку принять, но тогда пост вроде как невсамделишный получается. Головной болью этой искупает Абрам излишества и отступления целого года, поэтому и ждет ее, и боится.

После завтрака – на кладбище. Вообще-то посещать могилы родственников можно начиная с Рош а-Шона, но каждый раз времени не хватает и ехать приходится в канун Йом Кипура. Не только он такой растяпа – огромная стоянка перед кладбищем забита автомобилями, приткнуться негде. Покрутившись, Абрам втискивается в щель между обшарпанным тендером «исузу» и гладенькой шоколадной «тойотой».

Бабушка лежит в самом конце кладбища, до ее могилы идти минут десять. Аллея пронизана солнцем, разогретая хвоя кипарисов источает одуряющий аромат, и к концу прогулки майка плотно прилипает к спине. За четырнадцать лет, минувших со дня бабушкиной смерти, кладбище сильно разрослось, могилы ушли вперед метров на двести. Тени возле бабушки нет просто никакой, ни зернышка. Разве только улечься рядом и спрятать голову в косую полосу от надгробной плиты. Но это еще успеется.

 Через десять минут чтения псалмов начинают прилипать брюки. Значит, пора обратно. Перед тем как отойти от могилы, Абрам обращается к бабушке. Нет, с мертвыми он не разговаривает, да если бы и захотел, в его случае это не более чем игра воображения. Он обращается к собственной памяти: меховая муфта с головой настоящей лисы, запах пряников с корицей, улыбка, голос. Говорят, наивысшее удовольствие для душ в ином мире – когда дети и внуки идут по дороге Торы. Собственно, ради этого Абрам и приходит на кладбище: показать бабушке, что все осталось по-прежнему. Он на той же дороге и верен ей, словно в самом начале пути.

На подходе к машине туфли начали прилипать к ступням. Носки давно срослись с кожей, превратившись в хлопковый покров – прямое продолжение волосяного. Он плюхнулся на сиденье, завел мотор и включил на полную мощность кондиционер. Ближайшие сутки страшили: через пять часов беготни начнется томительное ожидание надвигающейся головной боли. Детей в этом году пристроить к теще не удалось, значит, они задурят жену, забегают, заморочат ее до истерики, а она, в свою очередь, сорвется на нем. Знакомый сценарий: Абрам будет сдерживаться изо всех сил, чтоб не хлопнуть об пол какую-нибудь посуду, или стул, или стиральную машину, или что подвернется под руку, а его будут упрекать в черствости и равнодушии. Потом дети свалятся, заснув на бегу с еще не замершим криком у полуоткрытого рта, и они с женой сядут поговорить. Если б не Йом Кипур, попили бы, как обычно, вина, и улеглось бы постепенно возбуждение, и она снова бы улыбнулась ему, и весь пыл, и нервы, и обломки кресел, дивана, холодильника, стиральной машины сгинули, как Амолек. Но ведь сегодня – пост, и поэтому вместо ужина они поговорят о школе, о кружках, о зубках, кроссовках, продранных штанишках. В общем, тяжелы ближайшие сутки, тяжелы…

В окошко постучали. Абрам поднял голову, одновременно отирая ладонью пот со лба. Возле машины стояла пожилая бабуля, явно сефардского происхождения. Цветастая юбка, длинная кофта, несколько ниток серебряных бус – типично восточная бабуля.

– Ты в центр едешь?

– В центр.

– Подвези до автобуса. Мне в Кирьят-Малахи.

– Пожалуйста.

Перед Йом Кипуром евреи ищут мицвойс, добрые дела. Кто знает, где колеблется стрелка весов, скольких граммов недостает до благоприятного вынесения приговора? Вот Абраму подвернулось типичное доброе дело и не стоит почти ничего. Все равно в центр едет, а маленький крюк на соседнюю улицу и трудом назвать трудно. Бабуле потом еще час на автобусе до Кирьят-Малахи трястись, да еще пока он придет, тот автобус.

Абрам начал осторожно сдавать назад, готовый немедленно ударить по тормозам. Скопище автомобилей перед воротами кладбища напоминало традиционную пробку возле Дизенгоф-центра на исходе субботы.

– А в Иерусалиме вообще закрыли подъезд к кладбищу, – сказала бабка, словно прочитав мысли Абрама. – Только автобусы пропускают.

Она удобно устроилась на заднем сиденье и подставила лицо струе кондиционера. Абрам в зеркале заднего обзора видел, как струя воздуха трепала по ее лбу жидкую прядку волос.

– Так вы уже в Иерусалиме успели побывать?

– Да, с самого утречка, прибрала несколько могилок, теперь здесь вот управилась, сейчас в Кирьят-Малахи к папе с мамой, а там уж и домой.

Зубов у нее почти не осталось, а уцелевшие торчали в разные стороны, словно штакетины в заборе нерадивого хозяина. Зато кожа была гладкой, почти без морщин. «У таких бабок обычно пять-шесть детей и двадцать внуков, – подумал Абрам. – Что ж ее никто на машине не подбросил, отпускают бабулю мотаться по жаре в общественном транспорте?»

– Большое дело вы делаете. Дай Б-г, чтоб и о нас так заботились.

– Ты реховотский?

– Ну, – протянул Абрам, – можно сказать, да. Пятнадцать лет тут живу.

– Может, ты знал Хаима Шварца, у него магазин на Герцль был, замки, гайки, отвертки? Хозяйственный такой магазинчик? Не знал?

– Вроде нет. Родственник ваш?

– Работала у него. Хороший был хозяин, и человек хороший. Дети его – негодяи: пока отец жил, только и знали деньги тянуть, а теперь могилку прибрать времени нет. Уже пять лет как ушел, бедолага, настрадался перед смертью… И за что такому человеку такие мучения?

Абрам пожал плечами.

– Это самый главный вопрос, который люди задают себе и Всевышнему. Начиная с Адама и до сегодняшнего дня.

– А ответ, есть ответ?

– Есть ответ. Есть много ответов, бабушка, да на одной ноге не расскажешь.

– Я не бабушка, – вдруг насупилась бабуля. – Я даже не мама. И замужем никогда не была.

– Не сложилось? – участливо спросил Абрам.

Машина наконец выбралась из затора и начала разгоняться.

– Некогда было. Я младшая дочка, один брат – во Франции, другой – в Америке, оставили на меня родителей и укатили свою жизнь жить. Сначала отца параличом разбило, четырнадцать лет пролежал в постели, мать не отдала ни в больницу, ни в дом престарелых. Когда отмучился, у матушки «альцгеймер» обнаружили. Еще двенадцать лет на мне. Я на работе минуту лишнюю боялась задержаться, знала: она ведь воды не напьется – побоится с кровати встать. Ведь если упадет, останется на полу, пока я не вернусь. Так вся жизнь и прошла, возле них. В прошлом году матушка умерла, теперь и я для себя пожить смогу. Мужа надо искать, семью обустраивать…

Абрам промолчал. Мысль о том, что кто-то может захотеть эту бабулю, казалась дикой.

Прошло несколько минут. Машина выехала на улицу, в конце которой была остановка автобуса.

– Слушай, – вдруг спросила бабуля, – ты, я вижу, религиозный человек, с кипой на голове, в Б-га верующий, правильно?

– Правильно, – согласился Абрам, прикидывая, как запарковаться поближе к остановке. Вдоль улицы подряд стояли машины, и найти место для парковки было вовсе не простым

делом.

– Так скажи мне, где правда? Я ведь была хорошей девочкой, почитала родителей, заповеди соблюдала, субботу, праздники, ела только кошерное. Неужели так и умру нецелованной? Без детей, без внуков?

Абрам нашел дыру между машинами и ловко вписался в просвет. Бабуля всхлипнула.

– Я ведь не всегда такой была, толстой, с плохими зубами. В молодости ко мне многие липли, кто по-серьезному, кто побаловаться. А я, правильная религиозная девочка, хотела строго по закону. Вот и осталась с ним, с законом. Даже вспомнить нечего, только работа, магазины, уборка да горшки из-под родителей.

Машина остановилась.

– Вот остановка, – сказал Абрам. – Извините, я не знаю, что вам ответить. Я не раввин, я сам как слепой котенок.

– Ох, да это я так, не обращай внимания. Главное – это жить. Жить как можно дольше и умереть внезапно.

Бабуля открыла дверцу и, кряхтя, принялась выбираться наружу. Оказавшись на тротуаре, она кокетливо поправила юбку и кофту. Потом наклонилась к окну машины. Абрам быстро надавил кнопочку, стекло поехало вниз.

– Спасибо, милый. У тебя доброе сердце, спасибо.

– И вам спасибо. – Абрам замешкался на секунду и добавил: – Пусть Всевышний пошлет вам в этом году достойного жениха.

– Амен, Амен! – Бабуля помахала рукой и неожиданно легко, молодой походкой двинулась к остановке.

Абрам несколько минут сидел молча, смотря в ее плывущую спину, потом вспомнил умильную рожицу старшего сына, жену, список незаконченных дел, резко вывернул руль и с радостью нажал на газ.

Поделиться

Bloomberg: Самый популярный бизнес у ультраортодоксальных израильтянок? — Конечно, хайтек!

Привлечение ультраортодоксов к работе в хайтеке, страдающем от недостатка квалифицированных работников, стало в Израиле задачей государственного уровня: многие государственные структуры вовлечены в это. Единственная сложность в том, что ультраортодоксы ищут такую работу, которая позволяла бы им сохранять свой строго религиозный образ жизни.

Каббалисты XVI–XVII веков. Цфат и Иерусалим

Цадик сказал женщине, что, вернувшись домой, она увидит, что сыну стало хуже. Вскоре после этого владелец местечка устроит большой прием, на который приглашены три знаменитых доктора из города Лемберга. Ей нужно будет попросить всех троих осмотреть ее сына. Осмотрев ее сына, они увидят, как он слаб, и скажут, что надежды на выздоровление нет, — однако она не должна отчаиваться.

Основные направления в учении хасидизма

А в минуту вдохновения, когда увлекают тебя мысли утонченные и возвышенные, обуревают чувства чистейшие, и сердце и ум не в силах вместить их, и дух твой содрогается, и внутренний взор обретает внезапную ясность и прозревает лики и деяния всех поколений, от края до края мира, — разве это не Б‑г твой взывает к тебе?