1944

23 мая 2014
Поделиться

Итак, Пиноккио, Фитиль и сто плохих мальчишек ждали, чтобы фургон отвез их в Страну Развлечений. Пиноккио чуток нервничал, потому как обещал Фее, что вернется домой засветло и сделает домашку для школы, а тут уж и луна взошла. Но Фитиль шикнул на него и обозвал [footnote text=’Здесь: недотепа (идиш).’]шмоком[/footnote]. Да-да, так в книге и написано! А сто мальчишек свистели и кричали: «Никаких школ! Да здравствует Страна Развлечений!» Я хотел показать это место Липпи, но он рисовал карикатуру на Шварцфарба и так увлекся, что я не стал отрывать его: творит человек. И я принялся читать дальше. Фитиль всем сказал, что в Стране Развлечений нет школ и ничего такого, а есть только мороженое, шарлотки по-русски, кошерные кисло-сладкие огурчики и забавы на любой вкус. Вот бы Липпи это прочитал! Я собрался перелистнуть страницу, но тут Шварци меня вызвал. Нам было задано читать про Авраама и идолов, и Шварци спросил меня, потому что я всегда знаю ответ. Но на этот раз я ответа не знал — мне хотелось поскорее выяснить, что будет дальше с Пиноккио. Шварци схватился за ермолку, а Липпи на миг оторвался от рисунка и показал ему знак вуду. И Сеймур Пинковиц раз-другой громко пфукнул губами — от этого все обычно ржут до упаду. А Шварци принялся меня чихвостить.

— Бенни, — сказал он, — ты что, хочешь скатиться до уровня своего брата Лео, а? Тупица, фарштапте коп!

[footnote text=’Липпи в переводе с английского — «нахаленок».’]Липпи[/footnote] не любит, когда его называют Лео, поэтому он из-под парты снова подал знак вуду. Шварци не унимался.

— Метишь в шлемили номер два?.. Виданное ли дело, чтобы еврейский мальчик бар мицву не прошел, [footnote text=’Мерзавец (идиш).’]шанде![/footnote]

Лео на два года старше, но в еврейской школе учится со мной в одном классе. Потому что он никогда ничего не делает. Все знают, что он знатный дуракаваляльщик, на иврите двух слов связать не может, и бар мицвы ему не видать.

— [footnote text=’Выброшенные деньги (идиш).’]Ойсгеварфене гелт![/footnote] — сказал Шварци, глядя то на Липпи, то на меня.

А я самый смышленый в классе.

Тут Сеймур Пинковиц надул щеки и хлопнул по ним ладонями — пфук раздался оглушительный, я такого еще не слышал. Все ребята в первом ряду позажимали носы и закричали: «Сеймур — вонючка!» — и я понял: быть беде — Шварци направился за своей палкой.

— Бандиты, — ворчал он.

Сеймур Пинковиц рвался снова «поддать газку», но сигнала от Липпи не последовало. К счастью, у Шварци неладно с желудком, и порой, когда он разволнуется, тот дает о себе знать. А то кое-чьи головы полетели бы, как пить дать, — так решительно взял он палку! Но вдруг он схватился за живот и палку выронил.

— Я с вами рак себе заработаю, не иначе.

Он тяжело дышал, а между вдохами вскрикивал: «Ой-ей-ей!» Липпи взял бумажный стаканчик, налил из-под крана в туалете воды и принес Шварци. Сеймур вякнул, что Липпи туда отлил или еще как-нибудь напакостил, но Липпи бы никогда такой подлянки не сделал, тем более когда Шварци плохо. Липпи чужим горем не пользуется. Во всяком случае, таким. Шварци взял стаканчик, но рука у него так тряслась, что Липпи пришлось ее поддерживать, пока он пил. И то немного пролилось на костюм.

— Лео, — сказал Шварци, но так тихо, что никто, кроме меня и Липпи, не слышал, — скажи всем, пусть идут домой!

Ребята подняли такую бучу, что Шварци зажал уши и простонал:

— [footnote text=’Скандал, скандал! (идиш)’]Гевалт, гевалт![/footnote]

Видно было, что ему совсем худо. Тогда Липпи сунул в рот два пальца и свистнул — в десять раз громче Пинковица с его самым громким пфуком. Все сразу заткнулись.

— По домам, — только и сказал Липпи, и все мигом разбежались.

Тогда он повернулся к Шварци:

— Хотите, я посижу с вами, ребе?

Шварци — простой учитель в еврейской школе, однако любит, когда его называют «ребе». И Липпи это известно. Липпи часто ведет себя, как засранец, но подход к людям знает. Я тоже решил ввернуть от себя парочку «ребе» и сказал:

— Хотите, я сотру с доски, ребе? А мел в коробку обратно положить, а, ребе?

Но у меня вышло глупо. Нет у меня того обхождения, как у Липпи.

Мне думается, что Липпи чуточку нравится Шварци, и тот ему тоже симпатизирует. Но показать он этого не может, так как Липпи на уроках вечно фокусничает. Вообще, Шварцфарб молодец. Мой отец погиб, и мать платит ему за нас с Липпи всего четыре доллара в месяц, а хотите верьте, хотите нет, полагается платить десятку! В общем, Липпи принес ему еще воды, а я вымыл все дос­ки, и тогда Шварци сказал, чтобы мы шли домой.

— Я справлюсь, Лео, спасибо. Ступай. Передай матери, пусть она на этой неделе не делает для меня [footnote text=’Фаршированные кишки (идиш).’]кишка…[/footnote] Это очень вкусно, Лео, но, боюсь, для моего желудка неполезно. Передашь, Лео?

— Да. Бенни скажет.

— До свидания, мальчики… И, Лео, прошу, будь благоразумен. Сам знаешь, мать трудится не покладая рук. Она и так с тобой горя хлебнула…

Липпи нотаций не любит, но тут смолчал. Пробурчал только:

— Да, да, — и тронул меня за плечо: пойдем.

На лестнице Липпи сказал:

— У меня есть дела, Бенни. Передай маме, чтобы не волновалась. Вернусь поздно.

— А куда ты, Липпи?

— Много будешь знать. Это мое личное дело, ясно?

Я знал, что нарываюсь, но все равно спросил:

— А можно с тобой, а, Липпи? Я никому не разболтаю, Липпи, клянусь…

— Тоже мне напарник выискался. Сам знаешь, я никогда никого с тобой не беру, и хватит клянчить. Я спешу.

— Липпи, а что сказать, если мама спросит, куда ты пошел?

— Скажи, пошел за лягушками.

— Зимой нет лягушек, Липпи.

— Ну, сам что-нибудь придумай. Ты же умный. Пошевели мозгами!

Мы уже спустились вниз. Липпи перебежал через дорогу. Он направлялся в сторону Уилкинз-авеню. Я от всей души желал, чтобы он не вляпался. Хотя за Липпи можно не волноваться. Он умеет за себя постоять. За порогом меня дожидался Хайми Московиц. Мы с ним всегда возвращались из еврейской школы вместе. Хайми спросил:

— Сыграем в шарики?

— Не могу, Хайми. У меня только простые стеклянные. Биток я не взял.

— Ну и ладно. У меня тоже есть простые.

И мы с Хайми прямо на улице стали резаться в шарики. Даже ермолки забыли снять. Хайми постоянно выигрывал и складывал мои шарики в специальную коробку от лейкопластыря, к своим таким же. Мне было трудно целиться, потому что приходилось одновременно целиться и держать священные книги. Хайми подер­жать их не соглашался. Не хотел давать мне ни единого шанса. Он же не дурак! Ведь я, когда у меня обе руки свободны, снайпер! В общем, Хайми предложил мне тоже, как и он, положить книги на бордюр. Вот еще, из-за пары каких-то вшивых шариков брать на себя такой грех! Хайми тоже знал, что это грех, но ему было до лампочки. Лишь бы выиграть побольше. В итоге мне надоело отдавать ему шарик за шариком, так что я снял куртку, расстелил на земле и сложил книги на нее. Так можно, ведь они не касались земли. Шварци говорит, что класть учебники, особенно [footnote text=’Молитвенник (ивр.).’]сидур[/footnote], на землю все равно что давать Б-гу пощечину. И всякий раз, уронив, нужно их поцеловать и все такое. Все это знают! Увидев, что я избавился от книг, Хайми сразу захлопнул коробку от лейкопластыря. Но со мной такой номер не пройдет. Я заставил его открыть коробку и выбрал оттуда пять-шесть самых лучших шариков. И приготовился сделать идеальный бросок. От моего шарика до его было с полметра, поэтому я, как следует выдохнув, присел на корточки, но Хайми вдруг подхватил свой шарик:

— Ой, ой, Мокрые ушики!

Я поднял голову и увидел Джо Крапанзано и троих его подпевал с Фриман-стрит, в куртках с черепом и скрещенными костями. Хайми оказался посообразительнее меня. Он спрятал ермолку и отпихнул подальше книги. Один из подпевал Крапанзано, перешагнув через мои книги, выхватил у Хайми коробку от лейкопластыря со всеми шариками. Только бы Хайми не заплакал, молился я про себя: Мокрушники не выносят хлюпиков. Но все обошлось. Хайми не заплакал. Слишком перетрусил. Он просто тихонько хлюпал носом. Подпевала сорвал с меня ермолку: вроде как хочет в нее отлить, а потом вывернул ее наизнанку и, взявшись пальцами, отпустил с высоты, как парашют. Я промолчал: все равно Г-сподь, если захочет, поразит его на месте за такие дела. Но Г-сподь на гоев внимания толком не обращает. Это к евреям Он сильно строг. В общем, тот подпевала посмотрел на меня и сказал:

— Кто это тебе разрешил тут играть, а, жиденок?

Тут встрял подпевала номер два:

— Левша, не трожь его. Знаешь, кто это? Братишка Липпи!

Я знал, что этим все закончится. От меня требовалось только заткнуться и подождать. Всякий раз было одно и то же.

— Этот слизняк — брат Липпи? Не может быть!

— Точно тебе говорю. Спроси у Шефа!

Тут их обоих позвал Джо Крапанзано, и они стали о чем-то совещаться. Перед подпевалами приходилось держать марку, поэтому Джо, сощурившись, сплюнул пару раз и сказал:

— Да насрать мне, чей он там брат!

Он достал из кармана кисет и полоску желтой бумаги и стал заправски скручивать сигарету. А ведь ему, Г-споди, и десяти еще не стукнуло!

Убрав кисет, он спросил:

— Слышь, ты, умник, тебя как зовут?

— Меня? — переспросил я. 

Хайми, должно быть, смотрел на меня и думал: чокнутый — но я знал, что делаю.

— Меня?

— А кого? — сказал третий подпевала, наблюдая, как Джо закуривает, и чуть не пуская слюну. — Говори давай.

— Бенни. Бенни Липковиц.

— Говорил я тебе, этот сучонок — брат Липпи! Сколько тебе лет?

— Мне? Семь с половиной.

— А его как зовут? — спросил второй подпевала, показывая пальцем на Хайми.

— Его-то? А он Хайми. Хайми Липковиц.

— Ого! Это сколько ж у Липпи братьев?

— А он мне не родной — двоюродный.

— Да один черт. Левша, отдай ему шарики.

— Шутишь! — возмутился первый подпевала. — Кто ж трофеи отдает? Спроси у Шефа!

Джо Крапанзано коротко кивнул — ну чисто Кэгни или [footnote text=’Джеймс Фрэнсис Кэгни-мл. (1899–1986), Джордж Рафт (1901–1980) — американские актеры, прославившиеся ролями гангстеров.’]Рафт[/footnote], и дружок его вернул коробку Хайми. А потом наподдал Хайми под зад, но не сильно, а Джо мне чуток подмигнул — так, чтобы никто не заметил. Чтобы вот так подмигивать, большая сноровка нужна. Шик! А потом они ушли.

— Грязные ублюдки, — сказал Хайми и заплакал, но прежде сосчитал свои стекляшки.

А потом раздухарился — дескать, как это мне пришло в голову сказать Мокрушникам, что его зовут Хайми Липковиц!

— Ну ты тупица, Хайм, честное слово. Не думай они, что ты Липковиц, твои кишки уже валялись бы на тротуаре. В нашей округе фамилия Липковиц творит чудеса!

Хайми немного куксится, и я подозреваю, что ему обидно за свою фамилию. Нет, Московиц, конечно, фамилия неплохая, я не отрицаю, но с Липковиц ей не сравниться, факт! Кого хочешь спроси. От Фриман-стрит до Уилкинз-авеню, от Кротона-парк до Южного бульвара — все, буквально все знают Липов! Есть только одна фамилия, которая для школы 61 значит больше, чем фамилия Липковиц, и фамилия эта — Крапанзано! Фамилия Крапанзано на слуху у всего Восточного Бронкса, потому что брат Джо, Энди, который гангстер, однажды отрезал у женщины сиську и спал на ней, как на подушке. Что вы хотите, с такими парнями Липпи не потягаться. В общем, в школе 61 числятся всего два Липковица — Липпи и я. Да шестеро Крапанзано, все как один киллеры, даже девчонки. Мари, Фрэнки, Мелкий, Тилли, Мигун и Джо. Крапанзано — вне конкуренции, они самая крутая семейка в мире. Вот это клан! Всего их тринадцать, считая Рокко и Джулио, те сейчас в тюрьме. Порой мне тоже хотелось бы стать Крапанзано, но для этого надо ж гоем быть, а это уж дудки.

Хайми снова сосчитал свои шарики и заявил, что одного не хватает, и я — невелика потеря! — отдал ему из своих. Лишь бы не ревел только. Он спросил, что значит «Мокрые ушики», и я объяснил (прочитал в «Пиноккио»), что это что-то вроде убийц. Затем мы пошли домой. Мы жили на Сибэри-плейс, а Крапанзано — в квартале от нас, на Чарлотт-стрит. Мамы дома не было, так что пришлось идти на крышу и спускаться по пожарной лестнице. Липпи сломал для меня шпингалет на кухонном окне, чтобы я мог в любой момент попасть домой. Мама грозилась: если меня застукает на таком — прибьет, но она вечно забывала оставить ключ. Она работает в одежном магазине у нас на первом этаже, а что я буду каждый раз, как дурак, туда за этим гребаным ключом таскаться. Да еще этот чувак, мистер Фокс, владелец магазина, меня терпеть не может, да и я его тоже. То есть он, скорее, не меня ненавидит, а Липпи, но если кто ненавидит моего брата, пусть ненавидит и меня! Липковицы — это клан, как Крапанзано, и мы всегда заодно. Так что я влез через окно и намешал себе кукурузных хлопьев с изюмом и молоком плюс сделал сандвич с горчицей. Все, даже Липпи, считают, я псих, что ем столько горчицы, но я ее обожаю. И вообще, с каких это пор запрещено есть сандвичи с горчицей? Кому от этого плохо? Потом я почитал комикс. [footnote text=’Чудо-женщина — принцесса амазонок, один из самых популярных персонажей золотого века комиксов. Посвященные ей выпуски выходили на протяжении 70 лет, начиная с 1941 года.’]Чудо-женщина[/footnote] билась с целым племенем африканских амазонок, когда домой вернулась мама. И давай меня пилить. Любит она меня очень, вот почему.

— Ну что ты будешь делать, лазает, что твоя обезьянка! — причитала она. — В окошки лазает. Помяни мое слово, однажды ты свалишься и… А Лео где?

Я решил чуток потянуть время и стал кашлять и чихать, но мать не проведешь. Она не дурочка!

— Гляньте, да у него в носу целое производство!

Она вынула платок, заставила меня высморкаться, а потом спросила:

— Где Лео? Говори!

Я отвел ее руку с платком и сказал:

— Не знаю, ма. Он не сказал.

— Мне что, позвать дядю Макса?

Я думал, она просто так грозится, и сказал:

— Ма, погоди, Лео с минуту на минуту вернется, вот увидишь!

— Нет, — сказала она, — нет!

На этот раз она всерьез разозлилась.

— Сколько можно это терпеть? Отвечай! Ой, это разве наш Лео? Гангстер — вот он кто! Что у него на уме? Никто не знает. А ты его покрываешь! Все, посылаю за дядей Максом.

Я понимал, что ее уже не остановить, но ради Лео решил попытаться еще разок.

— Ма, — я ухватился за край ее сумочки и потянул на себя, словно хочу поиграть.

Но она выдернула сумочку у меня из рук. Если моей маме что в голову западет — все, пиши пропало.

— А ты, Бенни, ничуть не лучше, — заявила она.

И ушла.

Если Липпи кого и остерегается на всем белом свете, так это нашего дядю Макса! Только не подумайте, будто Липпи его боится, — просто предпочитает держаться от него чем дальше, тем лучше. Хотелось бы мне дать Липпи знак, хотя даже если бы я его и предупредил — что толку? И все же надо было что-то делать; я вынул сидур, два раза поцеловал каждую обложку и прочел пару молитв, которым нас научил Шварци. О чем в них говорится, я не знал, но решил: если сильно постараться, они дойдут до Б-га. На что тогда Б-г, если не молиться Ему? Потом я прочел парочку молитв собственного сочинения, после чего спрятал сидур. Неожиданно на душе стало легче. Дядя Макс, конечно, зверь, но и Липпи не прост. Он себя в обиду не даст.

Когда мама вернулась, я решил пособить ей по дому: помыл для нее все тарелки, вытер пыль и вообще вел себя, как ангел. Но это не шибко помогло. Мою маму не проведешь!

— [footnote text=’Мамзер (ивр.) — здесь: хитрюга.’]Мамзер[/footnote], — хмыкнула она. — И минуты не пройдет, как дядя Макс будет здесь!

Но вот и десять минут прошло, а дядя Макс не по­явился, и я начал надеяться, что мама просто меня попугала. Если так, то это она здорово придумала! Но в коридоре послышались шаги, и я сразу понял: это дядя Макс. Только он так топает. Как человекообразная обезьяна. В общем, когда он постучал в дверь и мама ему открыла, я не удивился. До приветствий дядя Макс не охоч. Времени у него вечно в обрез.

— Где он, где? — рявкнул дядя Макс и, как бульдог, принялся все обнюхивать. — Где?

Заглянул во все чуланы, под все кровати. Даже дверцу кухонного лифта открыл.

— Поймаю — убью. Геня, он загубит мой бизнес, Геня!

Дядя Макс держит бакалею неподалеку от Бостон-роуд и говорит о ней так, словно главнее места на земле не сыскать. Куда там Белому дому.

— Геня, я слышал, его уже не пускают ни в одну лавчонку. Все тащит! Где он, Геня? Я его убью, раз и навсегда!

Я посмотрел на маму и понял: она уже жалеет, что позвала дядю Макса.

— Макс, — сказала она, — ты присядь, Макс. Он еще не вернулся. Макс, а может, он с другом куда отправился? Может, тебе пока пойти домой?

— Пойти домой, она говорит, пойти домой! Это все ты виновата, Геня, ты его распустила. Пора действовать!

Мне бы лучше, конечно, помалкивать, но я не удержался и сказал:

— Лео ничего плохого не сделал, дядя Макс. Он отправился по поручению Шварцфарба, ей-ей, я…

— Заткнись, ты! Видеть тебя не могу. Лео, так он хотя бы менч! Лео не врет!

— Ма, скажи ему, пусть даст мне объяснить. Я не хотел говорить, но Шварци стало плохо. У него снова был приступ. И Лео пришлось идти в центр, чтобы принести ему лекарство. Спросите Хайми Московица, если мне…

— Ты глухой? — сказал дядя Макс и стал закатывать рукава. — Я тебе сказал: заткнись. Не понял, так я тебе растолкую.

— Макс, дай ему сказать. Бенни, это правда? Шварцфарбу стало плохо?

— Умереть мне на этом самом месте, если я вру…

— И умрешь, — дядя Макс все закатывал рукава. — Это я тебе за раз обеспечу. Хоть ври, хоть не ври!

— Макс, ша! Бенни, скажи мне, Бенни.

— Ей-ей, ма. Он заболел, правда! Он даже просил меня тебе сказать, чтобы ты не готовила для него кишка на этой неделе.

— Кишка она ему готовит! Ну и [footnote text=’Здесь: попрошайка (идиш).’]шнорер![/footnote]

— Макс, я сбегаю, посмотрю, как он там, а?

— Нет!

— Макс, он же совсем один, Макс. У него никого нет…

— Нет, я сказал. Пусть сиделку нанимает! А ты никуда не пойдешь, пока Лео не придет!

Никто в мире не может справиться с мамой, только дядя Макс. И вот что смешно: она всегда его слушается. Наверное, побаивается, хотя вряд ли. Как ни крути, он ее старший брат и все такое и приглядывал за ней, когда они приехали в Америку. Она частенько мне говорит: «Что бы со мной было, если б не дядя Макс?» И прочую такую ерунду! Мне плевать на то, кто что говорит, на слухи всякие. А вот что я знаю: он убрал из своего магазина портрет президента Рузвельта. И зашиб такие деньжищи, что поговаривают, будто он к республиканцам переметнулся. А как-то раз я слышал, что дядя Макс за губернатора [footnote text=’Томас Эдмунд Дьюи (1902–1971) — 51-й губернатор штата Нью-Йорк, главный соперник Франклина Рузвельта и Гарри Трумэна на президентских выборах 1944 и 1948 годов.’]Дьюи[/footnote], хотя вряд ли он на самом деле настолько уж шмок! Все знают: президент Рузвельт — лучший в мире! Рузвельт! Действенная фамилия, прямо как Крапанзано и Липковиц.

В общем, дядя Макс дозакатал рукава и сел на один из поломанных кухонных стульев. Я молил Б-га: пусть стул под ним рухнет или еще что-нибудь, — но особо на это не надеялся. Б-г таких просьб не слушает! Впрочем, я тут же успокоился: я же знаю, что Б-г любит Лео и не допустит, чтобы с ним случилось плохое. Факт! Не спрашивайте, откуда я это знаю, знаю и все. Б-гу мало дела до хлюпиков и маменьких сынков. Он любит чуточку рисковых. И будь Крапанзано евреем, я уверен, Он любил бы его почти так же сильно, как любит Лео. Торчать в кухне смысла не было, все равно помочь Лео я ничем не мог, и я пошел к себе в комнату и врубил радио. Вообще-то, это не моя комната, а Лео, но он пускает меня на ночь. Конечно, мало было радости слушать радио, когда с Лео неизвестно что, но через полминуты начинался [footnote text=’«Толстяк» — популярное радиошоу 1940-х и начала 1950-х годов. ‘]«Толстяк»[/footnote], и я надеялся, что передача меня отвлечет. Не сработало. Так что я выключил приемник и просто сидел на кровати. Пошел дождь, я встал, закрыл окно и плотно его прижал. У Лео самая протекающая комната в мире. Что ни делай, дождь все равно зальется. Через улицу шпарил кот нашего управляющего — спрятаться за кучей мусора, а на меня все равно летели брызги; пришлось опустить занавеску и отойти. Вынул из коробки под кроватью комикс, да толку-то. Я не мог ни читать, ни вообще ничего делать. А ведь это была [footnote text=’«Классика в картинках» — серия адаптированных для юных читателей классических произведений — от «Илиады» до «Моби Дика». Выпускалась издателем русскоязычного происхождения Альбертом Кантером с 1941 по 1971 год и представляла собой не комиксы в чистом виде, а сокращенные и обильно иллюстрированные тексты.’]«Классика в картинках»![/footnote] Остальные комиксы — отстой, кроме разве что [footnote text=’«Капитан Марвел», «Сорвиголова» — популярные комиксы, издаваемые компанией «Марвел комикс». Ошибка автора: эти комиксы издавались с конца 1960-х, а действие повести происходит в 1944 году.’]«Капитана Марвела[/footnote]» и «Сорвиголовы». Лео любит «Классику», только ему не нравится тот парень, который их рисует. Такой уж он, Лео. Пусть даже сам комикс и распрекрасен, но если картинки хоть немного не такие, Лео он не понравится. Лео делает свой комикс, но мне мало что про это известно. Знаю только название — «Кинжалы» — и что он будет про Энди, старшего брата Джо Крапанзано, и его шайку.

Из кухни послышался шум. Я догадался: это Лео. Пытается пробраться по пожарной лестнице. Когда я вбежал в кухню, дядя Макс уже вцепился Лео в волосы. Лео был весь мокрый, мать кричала, а мне стало пакостно на душе. Надо было остаться и сидеть все время в кухне, может, и удалось бы Лео как-нибудь предупредить. Ну и черт с ним, решил я, как вышло, так вышло. Я попытался было остановить дядю Макса, а он отшвырнул меня одной левой и пригрозил:

— Погоди, я и тебе всыплю!

Самое смешное, что Лео не сопротивлялся, не отбивался, а просто ждал, пока дяде Максу надоест таскать его за волосы. Куртка у него была раздута, словно он внезапно растолстел. Живот у него стал больше, чем у Санта-Клауса, ей-ей! И все время, пока дядя Макс таскал его за волосы, он живот придерживал. И тут я понял, в чем дело. И молился, чтобы дядя Макс не заставил его расстегнуть куртку. Дядя Макс был подслеповат на один глаз и вблизи видел плохо. А мама слишком волновалась и ничего не замечала.

— Макс, Макс, ты его без волос оставишь!

Наконец дядя Макс выдохся, и Лео замер на месте, придерживая живот. Голова у него, наверное, раскалывалась — еще бы, так за волосы тягать! — но он виду не подавал, ни-ни. Куда там Джо Крапанзано — никто не умел держать фасон, как Лео! И тогда дядя Макс прибег к своим гестаповским приемчикам.

— Выкладывай! Где ты был?

— Нигде, — сказал Лео.

Я знал, что он просечет, поэтому встрял:

— Липпи, расскажи им про Шварци.

Дядя Макс рванулся, чтобы и меня схватить, но я увернулся и спрятался за маму. Ему повезло, что он до меня не добрался: Лео никому бы и пальцем не позволил меня тронуть, даже дяде Максу. Лео кого хочешь взгреет, если тот на меня наедет. Дядя Макс только и сказал мне:

— Погодь, я тебе еще всыплю, — и снова повернулся к Лео.

— А ну выкладывай, кому говорю, выкладывай! Где ты был?

Он снова схватил его за волосы, но тут уж вступилась мама.

— Макс, он насквозь мокрый. Он подхватит воспаление легких. Пусти, ему нужно переодеться.

— Сначала пусть кое-что нам расскажет. Не хватало еще, чтобы этот сопляк загубил весь мой бизнес! Люди, наверное, думают, что это он по моей указке всякую мелочевку крадет. Он с места не сдвинется, пока все не расскажет!

Это обещала быть битва гигантов, потому как дядя Макс нипочем не отступится, ну а Лео, если он упрется, ни в жизнь не переупрямишь. Мне ничего не оставалось, как стоять около матери и смотреть, что будет. Лео приходилось туго: надо было уворачиваться от дяди Макса и одновременно держать руками живот. Думаете, это легко? Сами попробуйте! Казалось, тут уж дядя Макс точно взял верх, но Лео, когда перевес не на его стороне, звереет. Лучше с ним и не связываться. Потому что чем хуже ты ему делаешь, тем хуже будет тебе! В общем, я ждал от Лео какого-нибудь выпада — так его прижали. Еще немного, и он вообще останется без волос. Спасло его то, что мама за него заступилась.

— Макс, ты его лысым сделаешь! Отпусти, дай ему переодеться… Макс, Макс!

Но без толку. Дядя Макс был уже на взводе, он даже стронуться с места Лео не давал.

— Выкладывай, кому говорю, выкладывай!

— Нечего мне сказать.

— Геня, дай мне я его убью!

— Макс, умоляю.

— Не унижайся перед ним, ма. Ничего он мне не сделает.

Наверное, Лео не стоило так говорить, потому что на этот раз дядя Макс дернул его за волосы так, что чуть голову не оторвал.

— Не заставляй меня повторять. Скажи… где был?

Лео посмотрел ему в лицо и сказал:

— А голый зад тебе не показать?

Так прямо и сказал.

Дядя Макс вдарил Лео в нос. Думаю, у [footnote text=’Джо Луис (Джозеф Луис Бэрроу; 1914–1981) — американский боксер, чемпион мира в супертяжелом весе. ‘]Джо Луиса[/footnote] и то удар слабее! А Лео только и мог, что придерживать живот. Хорошо еще, он налетел на подоконник, а то был бы нокаут. Из носа у Лео потекла кровь, и когда дядя Макс кровь увидел, он слегка охолонул. Но тут завопила мама:

— Убийство! Он убивает моего Лео, он убивает…

Дядя Макс забеспокоился.

— Ша, Геня, все нормально… ша!

— Лео, Лео!

— Геня, [footnote text=’Здесь: успокойся (идиш).’]зай штил![/footnote] Соседи невесть что подумают! Лео, скажи ей, что все нормально, Лео, скажи ей…

— Ма, все в порядке, — сказал Лео.

Он не сдался. Просто он не любит, когда мама плачет.

— Мне не больно.

— Я пойду, — сказал дядя Макс. — Пора обратно в магазин. Лео, вытри кровь с носа… И не думай, я с тобой еще не закончил… До свиданьица!

Пока дядя Макс надевал шляпу, я украдкой показал ему один из знаков вуду, которым меня научил Лео.

— Лео, — сказала мать, — дай-ка чем-нибудь вытру твой нос.

— Да не надо, ма. Кровь уже не течет.

— Не течет, как же! Фонтаном хлещет! Бенни, скажи ему, пусть запрокинет голову и так ее держит.

Мать принесла из чуланчика старую занавеску и стала промокать Лео нос. И половина занавески набухла от крови. Затем она велела ему идти в комнату и одеться потеплее. Чтобы не пропустить что-нибудь интересное, я тоже пошел. Но Лео куртку так и не снял.

— Ты чего за мной хвостом ходишь?

— Хочу посмотреть, что у тебя под курткой.

— Ничего. Вали отсюда!

— Ну же, Липпи. Мне-то можно показать.

— Кому сказал, вали давай!

Я понимал, что уговорить его непросто, и зашел с другого края.

— Липпи, скажи, а сильно он тебя?

— Дядя Макс? Не-а!

— Он так тебя звезданул, я подумал, ты с ног свалишься.

— Да мне любой его удар нипочем. Мне и не так доставалось.

— Ты имеешь в виду тот раз, когда?..

— А-а-а! Ты про тот случай, когда я пришел из школы с фонарем под глазом и сказал ма, что меня излупила шайка негров… Вообще-то ниггеры тут были ни при чем. Это меня Ник так, школьный сторож.

— Ник поставил тебе фонарь? Почему ты не сказал? За такое арестовывают. Детей бить не позволено.

— Да там было за что бить, дурачок! Он меня застукал в цокольном этаже, когда я там лампочки скручивал. Ну и саданул мне. Но все обошлось. Мы теперь друзья. Он делится со мной окурками и все такое.

Тогда я сказал:

— Это ж как надо кулаком врезать, чтобы такой фонарь засветить?

Лео высвободил руки и принялся мне показывать, но у него из-под куртки что-то выпало. Я мигом это схватил.

— Ни фига себе, — воскликнул я, — да это шелковые чулки! Где ты их взял, Лео, чертяка? Они, должно быть, стоят прорву денег. Липпи, а пошли на черный рынок. Мы их…

— Рот закрой! Дай их сюда и проваливай!

— Кому ты их будешь продавать, Липпи?

— Никому я их продавать не буду. Это для ма. — Он сунул руку под куртку и вытащил целую связку чулок. — Все для ма. Ради наживы я не ворую. Я не вор поганый! Но ты об этом никому ни слова, понял? И поможешь мне придумать, как их ей подсунуть, чтобы она не догадалась, где я их взял.

— А где ты их взял, Липпи?

— Слышь, ты, не суй нос не в свое дело! Лучше придумай что-нибудь.

— Я не знаю, Липпи. Где мне. Может, послать их ей по почте, типа, от дяди Джека из Детройта?

— Не, она вычислит, что это вранье. Слышь, а может, ей сказать, что я купил их на распродаже имущества погорельцев? Как думаешь, Бенни?

— Что-то я ни разу не слышал, чтобы среди имущества погорельцев попадались шелковые чулки.

— Ты прав. Спрячь пока это для меня. Потом что-нибудь придумаем.

Я спрятал чулки в огромной коробке с попрыгунчиком — клоуном на пружине, которого дядя Джек прислал мне на Хануку пару лет назад. А Лео расстегнул куртку и достал три большие коробки с сигарами.

— Ух ты, — сказал я, — ух ты, а это для кого, Липпи?

— Для деда.

— Все три коробки?

— Ну, одну я припасал для дяди Макса. Но теперь шиш ему! Сами выкурим.

Лео затолкал коробки с сигарами в попрыгунчика, и я плотно закрыл крышку.

— Ой, Лео, прости, может, тебе еще что надо туда положить?

— Ага, — сказал Лео.

Я снова открыл коробку, а он вытащил из карманов два большущих пакета, доверху набитых жвачкой.

— Ни фига себе! — Только и сказал я. — Настоящая жвачка! Липпи, ты банк ограбил, что ли? Мы можем здорово на этом наварить, Липпи. Улетят самое малое по пять центов штука. Я прямо сейчас могу загнать штук двадцать пять Хайми Московицу!

— Никому мы ничего загонять не будем! Хочешь — дай ему парочку. Но не за деньги.

— А куда мы денем целых два пакета? Тут год жевать не пережевать.

— Часть оставим себе, часть отдадим деду.

— Деду жвачка ни к чему. У него зубов нет.

— Тогда я ее раздам. Джо Крапу и его братьям-сестрам. Там видно будет. А сейчас прячь, пока мама не пришла.

Спорить с Лео бесполезно, у него насчет заработка мозги совсем не варят, так что я пристроил пакеты со жвачкой поверх сигар и снова закрыл коробку.

— У меня есть еще кое что, — сказал Лео, — но я не буду это вынимать.

— Что это, Лео?

— Не бойся, это не тебе. Это маме. И деду. Это продовольственные карточки. Теперь мама сможет накупить вволю сахара и мяса.

— Лео, за такое можно влипнуть всерьез. С правительством шутки плохи. А если президент Рузвельт на тебя ФБР натравит? Верни их лучше туда, откуда взял!

— Вот еще. Маме они нужны, а значит, я и слушать не стану ни про какое ФБР. Плевать мне, кого они там на меня натравят.

— Хорошо, Липпи, я просто о тебе забочусь, вот и все.

— Обо мне заботиться не надо, Бенни. О себе лучше позаботься.

Когда Лео психует, ему ничего не докажешь, так что я просто заткнулся и сел на кровать. Лео стянул с себя штаны с рубашкой и развесил их на батарее. И как был, в майке и трусах, семьдесят пять раз отжался. У Лео мускулы — закачаешься. Он освоил все-все упражнения [footnote text=’Чарльз Атлас (урожд. Анджело Сицилиано; 1892–1972) — создатель бодибилдинга.’]Чарльза Атласа[/footnote] и теперь копит деньги на гири. У нас в доме есть набор пружин, но Лео не хочет их брать, потому что они — моего отца.

— Лео, — позвал я, — хочешь, вместе позанимаемся?

— Нет. Просто сиди и помалкивай.

Когда рубашка со штанами подсохли, Лео их надел. Велел мне:

— Сиди здесь. Мне надо с мамой переговорить.

Вернулся Лео быстро. Он был по-прежнему на взводе, и я прикусил язык.

— Ну и че ты пялишься?

— Я, Липпи? Я не пялюсь.

— Если хочешь знать, то я отдал маме карточки.

— Она взяла?

— Взяла, конечно. Они ей до зарезу нужны, придурок! Я сказал, что в кости их выиграл у Мокрушников. По­обещал больше в азартные игры не играть, так что все в ажуре. А ты помалкивай.

— Ух ты, здоровски придумано! Она поверила, что вы играли в кости на карточки?

— Ага, ты ж ее знаешь. Я сказал, что денег у нас ни у кого не было, поэтому решили на карточки. Сперва она велела отнести их тем парням, у кого я выиграл, а то мамы ихние будут убиваться. Но я ей сказал, что Мокрушники эти карточки украли у других ребят, так что возвращать нет смысла, и тогда она их взяла.

— Тебе бы адвокатом быть, Липпи. У тебя талант.

— Ну, когда надо бывает, я знаю, что сказать, вот и все. Че тут особенного?

После этого Лео уселся на кровать и взялся за комикс, только, видать, ему сразу надоело, после первой страницы.

— Слышь, Бенни, а нет ли у тебя чего из «Классики», а?

— Есть, конечно. Тебе что? Есть про Айвенго, про Робин Гуда, графа Монте-Кристо, [footnote text=’Имеется в виду «Повесть о двух городах» Ч. Диккенса.’]«Повесть о двух…»[/footnote]

— Давай про Айвенго. Я про него еще не читал.

Я дал Лео «Айвенго», и он снова принялся читать. Но мне делать было нечего, и я спросил:

— Липпи, а как поживает твой комикс?

— Какой комикс?

— Ну, тот, который ты пишешь про Энди Крапанзано.

— А ты откуда знаешь, что я пишу комикс про Энди Крапа, а? Роешься в моих вещах?

— Ничего я не роюсь, Лео. Я видел, как ты рисовал первую страницу, забыл, что ли?

— Ладно, закончу — покажу. А пока оставь меня в покое.

Я с минутку помолчал, потом спросил:

— Слышь, Липпи, а правда, что Энди Крапанзано спит на женской сиське вместо подушки?

— Мне-то откуда знать? Спроси у Джо… И вообще, кто тебе эти враки наплел?

— Не знаю, все ребята говорят. Ихние, с Чарлотт-стрит. Так что, может, и не враки это, а?

— Слышь, Бенни, хорош трепаться, а то я читать не могу. Заткнись!

— Еще один вопросик, Липпи, и, ей-ей, читай хоть всю ночь… Ты ведь все про Энди знаешь, так? Расскажи мне про него хотя бы одну историю, и я больше слова не скажу.

— Не дождешься ты от меня никаких историй. А еще хоть раз вякнешь — яйца откручу.

Лео не шутит, так что я мигом заткнулся. Только очень трудно сидеть и не вякать, особенно когда велено: язык так и чешется и кажется, что, если не сказать чего-нибудь, лопнешь. Но с Липпи под боком я рисковать не стал — просто сунул голову под подушку и прошептал несколько слов; полегчало. Минут через десять Лео отложил книжку и заявил:

— Я ложусь.

А когда Лео ложится, то и мне приходится, потому что он гасит свет, а в темноте заняться особо нечем. Лео снял штаны, рубашку, туфли и начал напяливать пижаму, но мне захотелось потянуть время, и я спросил:

— Лео, хочешь, я сделаю за тебя домашку?

Это всегда срабатывает, потому как Лео за домашку вообще не берется, и если я ее не сделаю, идет на урок с пустыми руками. Мама говорит, что это не мне, а Лео нужно ходить в третий класс. Но Лео все равно умный, хоть и не делает уроки.

— А, Лео, хочешь, я за тебя ее сделаю?

— Ну ее к чертям, — сказал Лео и погасил свет, так что мне пришлось раздеваться в темноте.

За это я дал зарок три недели не делать за Лео домашку, но понимал, что слово не сдержу. Нечего не попишешь, придется спать, и я закрыл глаза. Я старался ни о чем не думать, иначе ведь не уснешь. Но у меня не получалось. В голову лезли мысли об отце. На минуту мне представилось, что я — это он, и я попытался ощутить, каково это — быть мертвым. Поначалу вроде терпимо — ни боли, ничего такого, но потом мне почудилось, что по мне что-то ползет. Начиная с большого пальца, по ноге, по животу и прямо в мозг, и я понял, что смерть — это ужасно, не выдержал и заплакал. Лео услышал.

— Ты чего ревешь?

— Ничего, Липпи… Просто думаю о папе.

Лео включил свет, и я увидел, что он чуточку дрожит. Он пару раз на меня ругнулся, а потом захватил подуш­ку и пришел к моей кровати.

— Лечь с тобой?

— Спасибо, Липпи. С тобой мне не страшно.

— Подвинься.

Я сдвинулся влево на самый край кровати, потому что Лео требуется много места. И одеяла ему отдал больше половины. Ну и пусть, что холодно, главное, Лео рядом. Лео сказал:

— Какой смысл думать о папе? Все равно ему не помочь… Ты что, все еще ревешь?

— Нет, просто мне хочется стать взрослым и поубивать всех нацистов в мире, до единого.

— Его не нацисты убили, а японцы.

— Знаю, Липпи. Но все равно нацистов я сильнее ненавижу. Сумей они до нас добраться — сразу бы маму с дедушкой убили.

— Пускай только сунутся, я им! И хватит себе голову забивать. Спи!

— Не могу, Липпи… Не спится. Расскажи мне что-нибудь, а?

— Ты опять за свое? Щас уйду к себе обратно, будешь знать! Ладно.

— Про Энди Крапанзано! Коротенькую историю, и я усну, ей-ей, Липпи!

— Сколько раз тебе повторять? Не знаю я ничего про Энди!

— Ну, расскажи что угодно, неважно. Что захочешь.

— Ты знаешь, я языком зря молоть не люблю, но кое-что про Энди мне известно, Джо рассказал, и если ты обещаешь потом сразу на боковую, то, так и быть, слушай…

И вот, когда Лео стал обдумывать, с чего ему начать, пришла мать.

— Мальчики, — воскликнула она, — что такое, почему вы на одной кровати?

— Ничего особенного, мам, просто Лео рассказывает мне историю.

— Какие истории, ночь на дворе! Лео, марш к себе. Бенни пора спать… Вам что, мало на сегодня неприятностей?

Лео решил не ссориться и понесся в свою кровать.

— [footnote text=’Спать (идиш).’]Шлуф[/footnote], мальчики! Завтра рано вставать, поедете к [footnote text=’Дедушка (идиш).’]зейде[/footnote].

Мама подождала, пока Лео погасит свет, после чего вышла из комнаты и прикрыла за собой дверь. Лео встал и в темноте, на цыпочках, перебрался ко мне обратно. Я хотел что-то сказать, но он шепотом цыкнул:

— Молчи, сморчок! Хочешь, чтобы она снова пришла? Она опять на меня Бульдога натравит.

Мы замолчали, а потом услышали, как в кухне зашипел утюг. И Лео начал рассказ:

— Слушай внимательно, я буду тихо говорить… Энди Крапанзано — самый подлый сукин сын на свете, но слабых он не обижает, это правда. Малых, старых и всяких таких он не трогает. Так что ты его не бойся, если встретишь. Он задирает только больших парней, вроде меня. И у него с собой всегда нож. Никуда без него не ходит. Даже спит с ним. Нож этот с откидным лезвием, лезвие это особое. В общем, когда Энди был маленьким, у него был друг, звали его Фрэнки Ризека, и жил он на той же Чарлотт-стрит. Они с этим пареньком, Фрэнки, были неразлучны. Куда Энди, туда и Фрэнки Ризека. Вот так вот. Они катались в грузовых поездах, воровали лимоны-апельсины с лотков на Дженнингз-стрит и воевали с негритянскими шайками с Бостон-роуд. И вот как-то раз пошли они на реку Бронкс ловить сома, а Энди упал в воду и чуть не утонул. Энди, он ведь плавать не умел, даже если надо шкуру свою спасти! Так что Фрэнки Ризека прыгнул вслед за ним и вытащил на берег. А была зима, и Фрэнки подхватил воспаление легких. Энди чувствовал себя шмоком каких мало: и в воду упал, и Фрэнки из-за него воспаление подхватил. И он дал Фрэнки обещание: если тот попадет в беду, он выручит любой ценой. Даже если придется убить кого или сесть на электрический стул. И вот, чуть времени прошло, Фрэнки со своим отцом переехали на Фордхэм-роуд. Они с Энди теперь реже виделись, и дружба их ослабла. К тому же Фрэнки спутался с Лысыми из Фордхэма и вскоре совсем перестал встречаться с Энди. Сам знаешь, как оно бывает…

История была улетная, я готов был слушать ее вечно, поэтому не вытерпел:

— Липпи, ты чего замолчал?

— Думаю, — отозвался Липпи, — думаю… Так вот, Фрэнки Ризека малый был крутой, и когда подрос, его выбрали главарем Лысых. Сам знаешь, что за ублюдки эти Лысые, со всеми на ножах. А однажды ватага этих Лысых дотопала аж до Кротона-парка, поймала Джо Крапа и кинула его в озеро. А Джо на тот момент всего пять стукнуло. Энди, когда об этом услыхал, просто взбесился. Повел Джо в парк, чтоб тот ему указал тех Лысых, что его в озеро кинули. Энди их отколошматил по трое за раз, и на лбу у каждого крестик в виде буквы «х» вырезал, для острастки. И сказал Лысым, чтоб подальше держались от его территории. Энди понимал, во что влип: Лысые — самая большая банда в Бронксе, и в одиночку ему с ними было не сладить. Так что назавтра он позвал с собой своих старших, Рокко и Джулио, это еще до того было, как их в [footnote text=’Синг-Синг — американская тюрьма строгого режима в городе Оссининг (штат Нью-Йорк). ‘]Синг-Синг[/footnote] упрятали, плюс всю родню с Чарлотт-стрит. И Стэнли Шапиро с Лонгфелло-авеню призвал на подмогу, с его молодчиками. Лысых явилось сотен пять, и запахло резней, потому как Лысые заняли все холмы вокруг озера, а в руках у них были у кого армейский ремень, у кого отрезок трубы, у кого палка с гвоздем на конце. Но за Крапанзано волноваться не надо, каждый Крапанзано стоит сотни Лысых, запросто! И не забудь, с ними был Стэнли Шапиро, а это кое-что значит! В общем, схватка началась, Лысые затянули свой боевой гимн и посыпались с холмов, но Крапанзано не сдвинулись с места ни на шаг.

— Ух ты! — выдохнул я. — Ух ты!

— Цыц, Бенни! Не перебивай, а то рассказывать не буду. Цыц! Так вот, Лысых швыряли в озеро направо и налево, но один из них дрался, как ненормальный. У него был обрезок трубы, и он чуть башку им не снес Стэнли Шапиро. Это был Фрэнки Ризека. Энди сразу его узнал. Довольно быстро все Лысые отступили на холмы, а Фрэнки остался совсем один — стоит, помахивает своей железякой. Рокко с Джулио кинулись было на него, но Энди их перехватил. Помнил свое обещание.

— Ступай домой, Фрэнки, — сказал он, — ступай домой.

Но Фрэнки словно оглох. Может, те остальные четыреста девяносто девять Лысых и были хлюпиками, но только не Фрэнки Ризека. Энди не хотел насылать на него Рокко или Джулио — те бы его пришибли, и Стэнли он не мог попросить — Ризека бы его изувечил, так что оставалось идти самому. Против Энди с ножом никому не устоять, но Фрэнки ему кромсать не хотелось, поэтому нож он убрал и дрался голыми руками. А у Фрэнки-то труба, вот он и фигачил ею Энди по макушке. Рокко с Джулио не выдержали, давай кричать: «Энди, доставай заточку!» Но Энди про себя уже решил, что ножом не будет, и Фрэнки так по маковке его и тюкал, а Лысые с холмов подзуживали. Наконец Рокко с Джулио психанули, вмешались и наваляли Фрэнки по полной. Даже его собственной трубой по кумполу надавали. Фрэнки было с ними не тягаться, да и кто бы тут устоял! Энди увели домой. Джо говорит, Энди всю ночь плакал из-за того, что не смог сдержать обещания, которое Фрэнки дал, но все равно радовался, что с ножом против него не пошел.

— А что стало с Фрэнки, а, Липпи?

— Не знаю. С тех пор его не видели. А теперь спи!

Окончание

КОММЕНТАРИИ
Поделиться

The Guardian: История Максвелла Смарта. «В 10 лет я бежал от нацистов…»

Больше всего Смарт боялся не голода, не холода, не боли и не нацистов. «Одиночество: вот что было самое страшное». Чтобы как-то убить время, он часто мысленно рисовал лес. «Кажется, я придумал абстрактный экспрессионизм задолго до того, как он стал популярен. В моем воображении я был свободен». Смарт обращался к Б-гу с упреками: «Почему ты создал меня евреем? Для чего?» А «Б-г послал ему друга»...

Пятый пункт: «Хизбалла», изнасилование, фадиха Израиля, Лукашенко, все о синагоге

Чем «Хизбалла» угрожает Израилю? Как во Франции отреагировали на изнасилование еврейской девочки? И какие обвинения президент Беларуси предъявил евреям? Глава департамента общественных связей ФЕОР и главный редактор журнала «Лехаим» Борух Горин представляет обзор событий недели.

Раши был прав: компьютерный анализ подтвердил уникальный статус некоторых трактатов Талмуда

Сначала исследователи ввели в базу данных большой объем текста из двух Талмудов, что позволило алгоритму машинного обучения выучить обе версии арамейского языка. Затем исследователи предоставили компьютеру дополнительные неразмеченные разделы на арамейском языке из обоих Талмудов, и алгоритм смог точно определить происхождение текстов, подтвердив, что программа понимает лингвистические различия между ними. В конце концов были введены все трактаты обоих Талмудов