Кадиш

Над небом. Памяти Анри Волохонского

Некод Зингер 20 апреля 2017
Поделиться

Не стало Анри Волохонского… Скажешь такое — и осечешься. Волохонский, конечно, останется с нами надолго.

В «Скептических заметках о происхождении душ и о других частях» Анри так высказался о данном предмете: «Сама мысль об этом внушает ужас: принадлежать, играть роль, войти в историю. Бессмертие человеческой памяти, слава в отдаленном потомстве, честь стояния при больших делах. Ах».

Откуда этот убийственный сарказм? Ведь ему никуда не деться от нашей памяти. Он останется не только неповторимой вершиной в истории двух поэтических школ русской поэзии (петербургской и иерусалимской, которая, согласно собственным декларациям многих ее лучших представителей, обязана своим рождением как влиянию его поэтики, так и обаянию его личности), он останется в поэзии, не нуждающейся в лишних определениях. А ласковый всхлип постмодернизма — «Роман‑покойничек»? А Катулл, фрагменты книги «Зоар» и джойсовских «Поминок по Финнегану» в его переводе? А его научно‑популярная «Симметрия в природе», потрясшая детское воображение автора сих строк? А написанные вместе с Алексеем Хвостенко песни?

В чем же дело? Несомненно, удивительный поэт, ученый‑натуралист, эзотерик и насмешник прекрасно понимал, чего стоит эта самая бессмертная память.

Первые же некрологи свидетельствуют о том, что он остается в ней прежде всего и едва ли не исключительно как автор слов к песне «Город Золотой» — той самой песне, вернее, стихотворению «Рай», в котором исполнителями намеренно «исправлены» две строки. Как раз на примере этих двух строк можно, «стоя на одной ноге», сказать нечто «о назначении поэта и поэзии» по Волохонскому. Первая же строка, превратившаяся в банальное «под небом голубым», на самом деле звучит: «Над небом голубым». Далее: «А в небе голубом/ Горит одна звезда/ Она твоя о Ангел мой/ Она…» «Твоя всегда», как в песне поется? Ни в коем случае! «Она всегда твоя». Поэт никогда не произнесет того, чего вы от него ждете, и не использует неуклюжую инверсию ради дешевой рифмы.

Суть поэзии далека от того, чем поэт любезен народу, — от «чувств добрых», восславления чего бы то ни было в «жестокой век» (который по счету?) и от каких угодно призывов. Поэт в своей подлинной ипостаси не будет ни «любезен», ни «полезен» (согласно верноподданнической поправке Жуковского). Вот и автор слов к романсу «Я помню чудное мгновенье» прекрасно понимал, что его единственный шанс не на сомнительное бессмертие, но на подлинную жизнь — надежда на то, что «в подлунном мире жив будет хоть один пиит». Волохонский же — поэт особенно парадоксальный и герметичный. Его тонкий лиризм тотально ироничен, а философская глубина с пушкинской легкостью органично преображается в бездну абсурда.

Лучше и не скажешь о нем, чем сам он сказал о Набокове: «Взор Набокова прям, и мир с ним прекрасен. Его книги возвращают достоинство слову. Они свидетельствуют о нашей внутренней свободе, о том, что личность — это ее слово. Его люди <…> не подносят нам слизней в героическом салате. Не работают рупорами липких слоев и жидких сословий. Не выражают идей, пресмыкаясь под разноцветными флагами. Не изображают прописанных противными буквами лозунгов. Не произносят ни квадратных слов, ни треугольных трюизмов. В его книгах нет ничего, что превращает человеческую речь в трухлявое душевное месиво. Ибо Набоков один из немногих понимал, что пошлость укореняется прежде всего в испорченном слове» («Набоков и миф личности»).

С нами остается его загадка — улыбка без кота.

Он и посмертно умудряется посмеяться и над собой, и над нами, передав нам через Русскую службу Би‑би‑си: «Как сообщают друзья поэта, он сумер о сне» (sic!).

И еще одно удивительно легкое надгробное слово, давным‑давно сочиненное самим Анри:

Скажите, не умер ли плач?
Ах зачем мы хороним его при огромном стеченье народа?
Да не вышло бы хуже — лепить его серый калач
Потрясая об яблоко грозную медь небосвода —
Наше правое дело собрало на зрелище тучу ворон,
Так скажите, не умер ли он?

Если так — не по жести чернила
Или невидаль вдаль запустить искусительный винт
В гибких лентах — и вот он живет и бежит
Обернувшись не надо ли было
По металлу из легкого льда.
Говорите: забыли иль да?

О веселая память! Но дерево тенью улыбки
Покрывает ветвями готовую падать росу,
Только листья висят да роняют слезу
Бледных туч серебристые рыбки
Поливая сады неудач.
Так скажите, не умер ли плач?

Поделиться

Лев Рубинштейн, собиратель камней

Лев Рубинштейн – патриарх московского концептуализма, лицо известное. При всем том он как будто не вполне поэт и не вполне писатель, несмотря на признание и прочную литературную репутацию. 19 февраля Лев Семенович отмечает 70-летний юбилей. В интервью «Лехаиму» Рубинштейн вспоминает о своем детстве, рассуждает о советской эпохе и, конечно, говорит о поэзии.