Университет : Люди ,

«Паяцы и мученики»: выкресты Серебряного века

Михаил Эдельштейн 6 января 2016
Поделиться

«Скромный поэт»

Хаим Бернштейн (1880–1942) родился в городе Шуя Владимирской губернии. Его отец, уроженец Могилева, зарегистрированный часовых дел мастером, работал фотографом, за что позднее, в 1900‑х годах, вместе с женой был выслан обратно в черту оседлости.

По окончании приходской школы Бернштейн поступил в местную гимназию, однако начал «бредить литературой и писательством», «презрел <…> гимназические [footnote text=’Автобиография Янтарева 1922 года // РГАЛИ. Ф. 1714 (Е. Л. Янтарев). Ед. хр. 2. Л. 4.’]науки[/footnote]» и был исключен из 5‑го класса. В 18 лет он уехал из Шуи и несколько лет путешествовал по [footnote text=’Энциклопедический словарь Товарищества «Братья А. и И. Гранат и Кº» (изд. 7, т. 11, с. 737), видимо со слов самого Янтарева, пишет, что тот «странствовал» в качестве фармацевта. Однако это маловероятно — экзамен на звание фармацевта (или даже аптекарского ученика) был весьма трудоемким, и вряд ли не окончивший гимназию еврейский юноша вне черты оседлости мог его сдать (благодарю за это уточнение владимирского краеведа Г. Г. Мозгову).’]России [/footnote], то возвращаясь домой, то вновь уезжая. По‑видимому, во время этих странствий он и принял крещение. Крещена была и его младшая сестра Генеся (Глафира), вышедшая замуж за Дмитрия Бальмонта — брата поэта.

Начав печататься, Хаим Бернштейн «обрусил» имя, перевел фамилию и стал Ефимом Янтаревым. Его первые публикации появлялись по преимуществу в провинциальной прессе, их география повторяет маршруты его странствий: Омск, Нижний Новгород, Ветлуга. В 1906 году Янтарев перебрался в Москву и, примкнув к «литературной школе символистов “первого [footnote text=’Автобиография. Л. 5.’]призыва[/footnote]”», сблизился с В. Ф. Ходасевичем, Б. К. Зайцевым и другими литераторами из круга издательства «Гриф». В 1910‑м он издал сборник с незамысловатым названием «Стихи», состоявший из 43 стихотворений и «сентиментальной поэмы» в октавах «Сон в снегу» — вариации на сюжет «Станционного смотрителя» («О Пушкин, хоть и скромный я поэт, / Но все ж тебе последовать решился»). Рецензенты книжку высмеяли. Н. В. Туркин уверял, что вся любовная лирика Янтарева сводится к песенке «Дайте ножик, дайте вилку, / Я зарежу мою [footnote text=’Голос Москвы. 1910. 29 января (подпись: Гранитов).’]милку[/footnote]…». Н. С. Гумилев счел, что эти стихи «напоминают мокрые сумерки, увиденные сквозь непротертое стекло, или липкую белесую паутину за разорванными обоями, там, в тараканьем [footnote text=’Аполлон. 1910. № 6 (март). Цит. по: Гумилев Н. С. Сочинения: В 3 т. М., 1991. Т. 3. С. 53.’]углу[/footnote]». Впрочем, Янтарев в долгу не остался, разгромив в печати книгу стихов Гумилева [footnote text=’Столичная молва. 1910. 24 мая.’]«Жемчуга»[/footnote].

Сотрудники и авторы журнала «Перевал» (1906–1907). Ефим Янтарев (Хаим Бернштейн) второй слева в среднем ряду. Энциклопедический словарь Товарищества «Братья А. и И. Гранат и Кº»

Сотрудники и авторы журнала «Перевал» (1906–1907). Ефим Янтарев (Хаим Бернштейн) второй слева в среднем ряду. Энциклопедический словарь Товарищества «Братья А. и И. Гранат и Кº»

«Еврейских» материалов в наследии Янтарева‑литератора немного. Разве что в 1907 году, сотрудничая в журнале «Перевал», он поместил там рецензию на повесть Ш. Аша «Городок» (№ 8–9) и откликнулся на «Записки губернатора» С. Д. Урусова (№ 11), сделав акцент на их «еврейской» составляющей. Впрочем, для ближнего круга факт еврейства Янтарева, по‑видимому, был значим. По крайней мере, его знакомый Александр Журин в 1913 году включил в свой сборник посвященное ему рондо «Поэту Израиля», где вывел фирменную «мрачность» Янтарева‑поэта из его происхождения: «Слова печали тяжкой обличали / В тебе твой древний, безутешный [footnote text=’Цит. по: Тименчик Р. Д. Ангелы. Люди. Вещи. В ореоле стихов и друзей. М., 2016. С. 778.’]род[/footnote]».

Со второй половины 1900‑х годов Янтарев становится профессиональным газетчиком и работает (вначале корректором, затем журналистом) в московской прессе. Пик его журналистской карьеры — служба в 1914 году редактором «Московской газеты».

Октябрьскую революцию Янтарев не принял. В 1920–1930‑х годах он работал ночным редактором в разных газетах. Замредактора одной из них вспоминал впоследствии: «Он приходил поздно и не желал делать ни малейшего напряжения, чтобы улучшить и ускорить верстку. “Раз газета советская, — говорил он, — значит, неизбежно она будет иметь вид советский, т. е. похабный вид. Исправлять ее все равно невозможно, поэтому нечего волноваться, нечего по‑пустому затрачивать [footnote text=’Валентинов Н. Новая экономическая политика и кризис партии после смерти Ленина. М., 1991. С. 334.’]энергию[/footnote]”». В 1935 году Янтарев был арестован и осужден за «измену родине» на 10 лет лишения свободы. Он проходил по делу З. Л. Михайлова (Шофмана), бывшего меньшевика, работавшего секретарем московского корреспондента американского информационного агентства «International News [footnote text=’Некоторые детали дела см.: Лубянка. Сталин и ВЧК‑ГПУ‑ОГПУ‑НКВД: январь 1922 — декабрь 1936. М., 2003. С. 686–687.’]Service[/footnote]». Срок Янтарев отбывал в Ухтпечлаге, там и умер.

Из поэтов в санитары, из санитаров в пациенты

В 1929 году некий гэпэушник, смешивая выкрестов то ли с анабаптистами, то ли со старообрядцами‑беспоповцами, вписывал в досье на Дмитрия Фридберга (1883–1961): «Из евреев‑перекрещенцев. По агентурным данным, крестным отцом его был известный черносотенец [footnote text=’См.: Турченко С. Помойный праздник самокритики // Труд. 2002. 28 февраля.’]Шульгин[/footnote]». С Шульгиным Фридберг едва ли вообще был знаком, это непонятно откуда взявшийся слух, а вот насчет «перекрещенцев» — правда. Впрочем, первым в семье православие принял еще отец Фридберга, служащий Московской железной дороги.

Гимназиста Фридберга Ф. Сологуб, находивший в нем «недюжинный поэтический [footnote text=’Литературное наследство. Т. 98. Валерий Брюсов и его корреспонденты: В 2 кн. М., 1991. Кн. 1. С. 539.’]талант[/footnote]», привел на собрание кружка к И. Коневскому, а тот рекомендовал его стихи В. Я. Брюсову. Первые годы XX века — пик внимания символистов к творчеству Фридберга, его стихи цитировались в письмах А. А. Блока, их высоко оценивал [footnote text=’См.: Андрей Белый и Александр Блок. Переписка: 1903–1919. М., 2001 (ук.).’]А. Белый[/footnote]. При этом сам Фридберг уничижительно отзывался о «современной литературе» — о Д. С. Мережковском, З. Н. Гиппиус, том же Сологубе, выделяя лишь Брюсова.

Постепенно литературные интересы Фридберга вытесняются общественно‑политическими. В 1902 году он поступил в Институт братьев милосердия, работал санитаром в лепрозории, потом на русско‑японском фронте. Сблизился с революционерами, дважды подвергался арестам, около года провел в тюрьме и психиатрической лечебнице. Сменил поэзию на журналистику. В 1908‑м Фридберг женился на эсерке А. А. Эскиной, в том же году осужденной на каторгу. Через пять лет он приедет к ней в ссылку в Читу и несколько лет проживет в Забайкалье.

После революции Фридберг работал в «Ленинградской правде», потом вышел на пенсию. Его стихи советских лет, в том числе обращенные к расстрелянной в 1938 году жене, не опубликованы.

«Бойкий публицист с комической внешностью»

Почти забытого журналиста и переводчика Бориса Бурдеса (1861–1911) вернул в историю русско‑еврейской литературы Владимир Хазан в своих превосходных комментариях и приложениях к воспоминаниям Осипа [footnote text=’Дымов О. Вспомнилось, захотелось рассказать…: Из мемуарного и эпистолярного наследия: В 2 т. Иерусалим, 2011.’]Дымова[/footnote]. В свое время Бурдес, приехавший в Петербург из Вильно, был заметной фигурой в мире столичной журналистики, несколько лет писал передовые статьи по вопросам иностранной политики в «Биржевых ведомостях», был европейским корреспондентом газеты. Ему принадлежат переводы книги И. Канта «Грезы духовидца, поясненные грезами метафизика» (СПб., 1904) и упомянутой выше повести Шолома Аша «Городок» (СПб., 1907). «Бойкий, остроумный публицист с комической внешностью и с оригинальными взглядами на текущие [footnote text=’Ясинский И. И. Роман моей жизни: Книга воспоминаний: В 2 т. М., 2010. Т. 1. С. 512.’]события[/footnote]», Бурдес запомнился многим мемуаристам своим невысоким ростом, «тоненьким [footnote text=’Трубников П. <П. Пильский>. Лица, речи, ночи // Сегодня. 1931. 18 декабря. Цит. по: Дымов О. Указ. изд. Т. 2. С. 77.’]голосом[/footnote]», «густой короткой коричневой бородкой, как бы собранной из “одолженных” и склеенных кусочков», «скривленным набок [footnote text=’Дымов О. Указ. соч. Т. 1. С. 312.’]ртом[/footnote]» и т. п.

В 1880–1890‑х годах он сотрудничал с петербургским охран­ным отделением, что во многом предопределило его репутацию. Но надлом в личности Бурдеса, лежавшая на нем «печать трагического испуга, глубокой внутренней [footnote text=’Там же.’]растерянности[/footnote]» связаны не столько с этим, сколько с его самоощущением еврея‑выкреста. Дымов описывает его как «паяца и мученика одновременно», «странного, интересного и гротескного человека» с «обгоревшей, изломанной душой», с «сердцем, которое не стучало, как у других людей, но [footnote text=’Там же. С. 381.’]дрожало[/footnote]». Другой современник свидетельствует: «На цепочке его часов красовался брелок с портретом сиониста Герцля, а за жилеткой усмотрели у него однажды крестик. В углу в его квартире висела икона, а в письменном столе находился пожелтевший еврейский молитвенник и молитвенное [footnote text=’Кауфман А. Е. За кулисами печати (Отрывки воспоминаний старого журналиста) // Исторический вестник. 1913. № 7. С. 119.’]покрывало[/footnote]». Каждую осень на Рош а‑Шана и Йом Кипур Бурдес уезжал в Амстердам молиться в синагоге: «В петербургской синагоге появиться он не мог, все ведь знали, кто он, и Бурдес боялся скандала <…> А остаться без синагоги, без молитвы, без Кол нидрей — этого он просто не мог себе [footnote text=’Дымов О. Указ. соч. Т. 1. С. 384.’]позволить[/footnote]».

Почти сразу после его смерти вышли два романа, где действуют герои, списанные с Бурдеса: «Томление духа» Дымова и «Мэри» Аша. Увы, приятели покойного журналиста нарисовали на него злые шаржи, о чем с укором писали рецензенты.

«Остроумнейший causeur в молодости»

lech285_Страница_029_Изображение_0001Александр Смирнов (1883–1962), строго говоря, выкрестом не был. Потому что не был евреем — по документам. Его отцом считался А. Д. Смирнов, товарищ обер‑прокурора Сената. На самом деле А. А. Смирнов был внебрачным сыном известного финансиста, директора Петербургского учетного и ссудного банка А. И. Зака и, соответственно, приходился троюродным братом известному историку литературы С. А. Венгерову, чья мать была двоюродной сестрой Зака (и родной сестрой его жены — Зак был женат на кузине). История происхождения Смирнова была известна не только родственникам — по свидетельству смирновской аспирантки Н. Г. Елиной, в ленинградских филологических кругах об этом «все [footnote text=’См.: Тименчик Р. Д. Повороты темы // Лехаим. 2006. № 7. С. 66.’]знали[/footnote]». В. С. Баевский передает колоритный рассказ К. В. Чистова: «Гина не брали в аспирантуру (фронтовик, капитан запаса, член партии, окончил с отличием). С трудом пробился к секретарю обкома Кузнецову. <…> Получил разрешение поступать в аспирантуру, но только <…> не к руководителю‑еврею (Жирмунского Кузнецов отверг). “Вот, к А. А. Смирнову”. М. М. Гин рассказал об этом Евгеньеву‑Максимову. Тот долго хохотал: “Абрашка [footnote text=’Баевский В. C. Вниманье дружбы возлюбя. (Дорогому К. В. Чистову к 85‑летию) // Антропологический форум. 2005. № 2. С. 393.’]Зак[/footnote]!”»

Единственная поэтическая публикация Смирнова — шесть стихотворений, эксплуатирующих общесимволистские темы и мотивы, — появилась в альманахе книгоиздательства «Гриф» (М., 1905). Из этой подборки выделяется стихотворение «Принц Иуда» («В моих жилах течет кровь библейских Пророков, / В моих жилах течет кровь библейских Царей») — знание реального происхождения автора позволяет увидеть в тексте не стилизацию, а автобиографизм и даже исповедальность.

Увлечения Смирнова менялись стремительно. После знакомства в 1903 году с Мережковскими он «отдался религиозно‑философским и эстетически‑философским [footnote text=’Автобиография Смирнова 1913 года // РО ИРЛИ РАН. Ф. 377. Оп. 7. Ед. хр. 3301. Л. 2об.’]проблемам[/footnote]». Затем этот круг сменился кругом М. А. Кузмина, а религиозно‑философские теории — разнообразием эротических практик. В 1905 году Смирнов уезжает в Париж, где проводит три года. Литературно‑журнальная деятельность занимает его все меньше, уступая место филологическим штудиям.

В 1913 году Смирнов начал преподавать в Петербургском университете, где проработал (с перерывами) 45 лет. Его положение в советский период внешне представляется вполне благополучным — профессор, доктор наук, кавалер нескольких орденов. Его миновали все идеологические кампании, а объем им сделанного и широта его интересов поражают: крупнейший отечественный кельтолог и медиевист, автор нескольких монографий, в том числе о Шекспире, он переводил, редактировал и исследовал сочинения едва ли не всех значительных европейских писателей от Средневековья до XX века. Однако знавшая его еще по Парижу 1900‑х годов Л. В. Шапорина записывает в конце 1940‑х в своем дневнике: «Какой был остроумнейший causeur в молодости А. А. Смирнов <…> А теперь перепуганный, заваленный работой, боящийся слово произнести». И в другом месте: «Тогда, тридцать пять лет тому назад, мы ждали, что Ал. Ал. будет вторым Веселовским. Ему, конечно, очень помешала [footnote text=’Шапорина Л. В. Дневник: В 2 т. М., 2012. Т. 2.’]революция[/footnote]».

Поделиться

Bloomberg: Самый популярный бизнес у ультраортодоксальных израильтянок? — Конечно, хайтек!

Привлечение ультраортодоксов к работе в хайтеке, страдающем от недостатка квалифицированных работников, стало в Израиле задачей государственного уровня: многие государственные структуры вовлечены в это. Единственная сложность в том, что ультраортодоксы ищут такую работу, которая позволяла бы им сохранять свой строго религиозный образ жизни.

Каббалисты XVI–XVII веков. Цфат и Иерусалим

Цадик сказал женщине, что, вернувшись домой, она увидит, что сыну стало хуже. Вскоре после этого владелец местечка устроит большой прием, на который приглашены три знаменитых доктора из города Лемберга. Ей нужно будет попросить всех троих осмотреть ее сына. Осмотрев ее сына, они увидят, как он слаб, и скажут, что надежды на выздоровление нет, — однако она не должна отчаиваться.

Основные направления в учении хасидизма

А в минуту вдохновения, когда увлекают тебя мысли утонченные и возвышенные, обуревают чувства чистейшие, и сердце и ум не в силах вместить их, и дух твой содрогается, и внутренний взор обретает внезапную ясность и прозревает лики и деяния всех поколений, от края до края мира, — разве это не Б‑г твой взывает к тебе?